
Цифровизация здравоохранения обостряет проблему защиты медицинских данных как особой категории персональных данных. На основе формально-юридического и сравнительно-правового методов в статье анализируется многоуровневая система международных стандартов обращения с медицинскими данными: конвенционный режим Совета Европы и практика Европейского суда по правам человека, рекомендательные акты ВОЗ и ЮНЕСКО, право Европейского союза, включая Регламент (ЕС) 2024/1689 об искусственном интеллекте и Регламент (ЕС) 2025/327 о Европейском пространстве медицинских данных. Сопоставляются цели, юридическая природа, гарантии и пределы эффективности этих режимов. Определяются стандарты, значимые для развития российского регулирования, и перспективы согласования подходов к трансграничному обращению медицинских данных в Евразийском экономическом союзе.
Ключевые слова: медицинские данные, цифровизация здравоохранения, персональные данные, врачебная тайна, Конвенция № 108, ВОЗ, ЮНЕСКО, Европейское пространство медицинских данных, искусственный интеллект в здравоохранении, ЕАЭС, права человека.
International Legal Approaches to Health Data Protection in the Age of Digital Healthcare
Abstract. The digitalization of healthcare intensifies the challenge of protecting health data as a special category of personal data. Drawing on doctrinal and comparative legal methods, the article examines the multilevel system of international standards governing health data: the Council of Europe convention regime and the case law of the European Court of Human Rights, the recommendatory instruments of WHO and UNESCO, and European Union law, including Regulation (EU) 2024/1689 on artificial intelligence and Regulation (EU) 2025/327 on the European Health Data Space. The aims, legal nature, safeguards and limits of effectiveness of these regimes are compared. The article identifies standards relevant to the development of Russian regulation and the prospects for coordinated approaches to cross-border health data flows within the Eurasian Economic Union.
Keywords: health data, healthcare digitalization, personal data, medical confidentiality, Convention No. 108, WHO, UNESCO, European Health Data Space, artificial intelligence in healthcare, EAEU, human rights.
Распространение электронных медицинских карт, телемедицинских сервисов и государственных информационных систем в сфере здравоохранения делает медицинские данные одним из наиболее чувствительных объектов правового регулирования. Их связь с физической и психической неприкосновенностью личности, риск дискриминации при разглашении и необратимость последствий утечки обусловливают повышенные требования к защите, выходящие за рамки общего режима персональных данных[1]. Трансграничные телемедицинские консультации, облачное хранение информации и международные исследовательские консорциумы делают исключительно национальное регулирование недостаточным.
Универсального договора, посвященного защите медицинских данных, не существует. Стандарты складываются из договоров Совета Европы, права Европейского союза (далее – ЕС) и рекомендательных актов специализированных учреждений ООН, реагирующих на внедрение искусственного интеллекта (далее – ИИ) в здравоохранение. Сопоставление целей, юридической природы и пределов этих режимов позволяет выявить элементы, пригодные для восприятия российским правом.
Совет Европы и защита медицинских данных
Конвенционная модель Совета Европы изначально была ориентирована на риски для личности, связанные с автоматизированной обработкой информации. Конвенция о защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных 1981 г. (далее – Конвенция № 108) содержит технологически нейтральные правила: они применимы независимо от используемой информационной системы и характера данных и привязаны к способу обработки – автоматизированному. Протокол 2018 г. о внесении в нее изменений сохранил эту конструкцию, дополнительно приспособив ее к трансграничной цифровой среде и алгоритмической обработке[2]. Конвенция в редакции Протокола обозначается как Конвенция № 108+. Для вступления Протокола в силу ратификаций пока недостаточно[3]. Россия остается участницей Конвенции № 108[4]. Протокол 2018 г. она подписала 10 октября 2018 г.[5], но его участницей не стала. Поэтому для России действует Конвенция № 108 в первоначальной редакции, а Конвенция № 108+ может служить ориентиром при развитии национального регулирования.
Для сферы здравоохранения ключевое значение имеет ст. 6 Конвенции № 108+, относящая данные о здоровье, наряду с генетическими и биометрическими данными, к специальным категориям. Их обработка допускается, лишь если право закрепляет «надлежащие гарантии», дополняющие общие принципы законности, добросовестности, целевого ограничения, минимизации данных и безопасности обработки[6]. Содержание таких гарантий определяется внутригосударственным правом, что обеспечивает гибкость регулирования, но создает риск фрагментации стандартов.
Сильная сторона модели – соединение материальных и институциональных гарантий. Материальные включают соразмерность обработки ее цели, ограничение дальнейшего использования данных, обязанность обеспечивать их точность и безопасность[7]. Институциональные выражаются в независимом контроле надзорных органов, наделенных полномочиями по рассмотрению жалоб, осуществлению проверок и применению мер ответственности за нарушения положений Конвенции № 108+ (ст. 15). Сотрудничество надзорных органов государств-участников урегулировано гл. V Конвенции № 108+, а Комитет Конвенции вправе давать заключения по вопросам ее толкования и применения[8]. Поэтому оценивается вся архитектура обработки, включая цели, пределы доступа, порядок хранения, передачи и удаления данных.
В практике Европейского суда по правам человека (далее – ЕСПЧ) этот подход конкретизирован через ст. 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – ЕКПЧ). В деле Z. v. Finland ЕСПЧ указал, что защита персональных данных, «не в последнюю очередь медицинских», имеет фундаментальное значение для осуществления права на уважение частной и семейной жизни, а внутреннее право должно предусматривать надлежащие гарантии против сообщения или раскрытия данных о здоровье в нарушение ст. 8 ЕКПЧ. Конфиденциальность медицинской информации обеспечивает защиту частной жизни пациента и сохраняет доверие к медицинской профессии и системе здравоохранения в целом[9].
Россия не участвует в ЕКПЧ с 16 сентября 2022 г. [10], при этом выработанные ЕСПЧ подходы к толкованию права на уважение частной жизни, позволяющие защищать персональные данные, имеют доктринальное значение и могут использоваться российским законодателем и правоприменителем.
В деле S. and Marper v. the United Kingdom Большая палата признала нарушением ст. 8 ЕКПЧ бессрочное и недифференцированное хранение дактилоскопических данных, клеточных образцов и профилей ДНК лиц, подозревавшихся, но не осужденных за преступления[11]. Выработанные в этом деле критерии значимы и для здравоохранения: чувствительность данных усиливает обязанность государства обосновывать срок хранения, круг лиц с доступом к данным и необходимость дальнейшего использования. В деле Peruzzo and Martens v. Germany жалобы на взятие клеточного материала и хранение профилей ДНК лиц, осужденных за тяжкие преступления, признаны явно необоснованными с учетом индивидуальной оценки обстоятельств национальными судами и законодательных гарантий, включая ограниченный срок хранения с периодической проверкой[12]. П. Квятковский на основе этой практики делает вывод, что ст. 8 ЕКПЧ охватывает защиту генетической информации, включая биологические образцы, а позиция ЕСПЧ по делу S. and Marper v. the United Kingdom, хотя Суд и не ссылается в нём на эти акты, совместима с нормами международного биомедицинского права, закрепленными в Международной декларации о генетических данных человека 2003 г. и Конвенции о правах человека и биомедицине 1997 г.[13]. Конвенционная модель допускает обработку генетических данных и данных о здоровье при индивидуализированном обосновании вмешательства и не допускает неопределенного, всеохватного накопления информации.
Важно отметить и ограничения конвенциональной системы Совета Европы в этой сфере правового регулирования: Конвенция № 108+ носит рамочный характер и не содержит правил о качестве обучающих данных, возможности объяснить, на чём основан вывод алгоритма, или распределении ответственности между разработчиком ИИ-системы, медицинской организацией и поставщиком инфраструктуры. Защита в ЕСПЧ ретроспективна – Суд оценивает уже состоявшееся вмешательство и не позволяет заранее управлять технологическими рисками.
Специализированные учреждения ООН и защита медицинских данных
Свой подход сложился в деятельности ВОЗ и ЮНЕСКО. Он строится на оперативной выработке универсальных этических и правовых стандартов без межгосударственного контроля. В цифровом здравоохранении такое «мягкое право» выполняет функцию опережающей стандартизации, поскольку соотносит технические риски (непрозрачность алгоритмов, смещение данных, дискриминационные результаты, утрату контроля над информацией) с обязательствами государств по защите прав человека.
Основой этого подхода является Всеобщая декларация о биоэтике и правах человека 2005 г. (далее – Декларация о биоэтике). Она закрепляет принципы, непосредственно относящиеся к обращению с медицинской информацией. Согласно п. 2 ст. 3 интересы и благосостояние отдельного человека должны главенствовать над интересами собственно науки или общества; ст. 5 требует обеспечивать самостоятельность лиц в принятии решений при соответствующей ответственности за них; п. 1 ст. 6 – предварительного, свободного и информированного согласия на медицинское вмешательство; ст. 9 – соблюдать неприкосновенность частной жизни и конфиденциальность касающейся лиц информации, которую в максимально возможной степени не следует использовать или разглашать, кроме как для целей, для которых она была собрана или в отношении которых давалось согласие, в соответствии с международным правом, в частности международными нормами в области прав человека.[14].
В цифровой среде эти положения не позволяют свести согласие пациента к разовому техническому действию при регистрации в информационной системе и исключают автоматический перенос данных, собранных для лечения, в коммерческую аналитику или обучение алгоритмов без самостоятельного правового основания. Пункт 2 ст. 3 Декларации о биоэтике ограничивает значение научной ценности медицинских данных: она не освобождает от необходимости учитывать интересы конкретного лица. Как отмечает Р. Адорно, Декларация о биоэтике опирается на международное право прав человека как на основу глобальных биоэтических стандартов[15].
ВОЗ развивает эту основу применительно к ИИ. Руководство ВОЗ «Этические принципы и использование искусственного интеллекта в здравоохранении» (2021) закрепляет шесть принципов: защита автономии человека; содействие благополучию и безопасности человека и общественным интересам; обеспечение прозрачности, объяснимости и понятности; содействие ответственности и подотчетности; обеспечение инклюзивности и справедливости; продвижение ИИ, отвечающего принципам адаптивности и устойчивого развития [16]. Руководство охватывает весь жизненный цикл технологии: формирование и репрезентативность массива данных, разработку и валидацию алгоритма, внедрение в клиническую практику, мониторинг последствий и прекращение применения [17]. Эта логика особенно заметна в руководстве ВОЗ по большим мультимодальным моделям (2024). Такие модели способны одновременно обрабатывать разнородные данные – клинические записи, результаты анализов, медицинские изображения, тексты. Совмещение разнородных массивов повышает риски раскрытия чувствительной информации, воспроизводства смещений исходных данных, чрезмерного доверия к автоматизированным выводам и правдоподобных, но ошибочных результатов[18]. При использовании машинного обучения клиническая ошибка может тиражироваться в масштабе всей цифровой системы, а ее выявление осложняется непрозрачностью модели[19].
Документы ВОЗ предполагают, помимо конфиденциальности, предварительную оценку воздействия, независимую валидацию систем, документирование происхождения и качества данных, человеческий надзор и распределение ответственности между участниками цифровой экосистемы. Эта модель направлена на предотвращение вреда и определяет допустимость использования конкретной технологии для решений, влияющих на здоровье человека.
Слабая сторона этих актов – рекомендательный характер, отсутствие обязательного механизма исполнения. Однако деятельность ВОЗ и ЮНЕСКО в сфере геномного редактирования, клинических исследований и нейротехнологий показывает, что рекомендательные документы нередко становятся первой формой согласованной международной реакции на новый технологический риск, а затем учитываются национальными законодателями, судами и профессиональными организациями[20]. Такие акты не создают для государств юридических обязательств, а их влияние на национальное регулирование основано на авторитете и экспертной легитимности принявших их организаций[21].
Европейский союз и защита медицинских данных
Наиболее детальное регулирование обращения с медицинскими данными создано в праве ЕС. Оно складывается из трех взаимодополняющих актов. Общий регламент о защите данных 2016 г. (далее – GDPR) устанавливает базовый режим и в ст. 9 запрещает обработку специальных категорий данных, включая данные о здоровье, генетические и биометрические данные, допуская исключения лишь по специально определенным основаниям и при наличии гарантий[22].
Регламент (ЕС) 2024/1689 об искусственном интеллекте (далее – Регламент об ИИ) регулирует риски, создаваемые ИИ-системами. Системы, являющиеся медицинскими изделиями или их компонентами безопасности и подлежащие оценке соответствия с участием третьей стороны по регламентам (ЕС) 2017/745 и 2017/746, относятся к системам высокого риска (ст. 6(1), приложение I). Для них установлены требования к управлению рисками, управлению данными и их качеству, технической документации, ведению журналов, прозрачности, человеческому надзору, точности, надежности и кибербезопасности (ст. 9–15)[23]. В 2026 г. применение этих требований к ИИ-системам в составе медицинских изделий перенесено на 2 августа 2028 г.[24] Регламент об ИИ действует наряду с режимом защиты данных и дополняет его требованиями к технологии, использующей эти данные.
Наконец, Регламент (ЕС) 2025/327 о Европейском пространстве медицинских данных (далее – EHDS) организует законный, совместимый и социально полезный оборот электронных медицинских данных. Он соединяет первичное использование данных для оказания медицинской помощи с вторичным – для научных исследований, инноваций, регуляторной деятельности, статистики и формирования политики в сфере здравоохранения. В отличие от GDPR, где вторичное использование оценивается через общие основания обработки, EHDS институционализирует доступ через органы доступа к медицинским данным, разрешения на обработку и перечни допустимых и запрещенных целей. Регламент вступил в силу в марте 2025 г. и применяется поэтапно: в целом с 26 марта 2027 г., а положения о вторичном использовании – с 26 марта 2029 г. для большинства категорий данных и с 26 марта 2031 г. для остальных[25].
Разграничение первичного и вторичного использования составляет ядро EHDS. При первичном использовании пациент получает права на доступ к своим электронным медицинским данным, внесение в них информации, исправление, переносимость, ограничение доступа и получение сведений об обращениях к данным; трансграничный обмен обеспечивает инфраструктура MyHealth@EU. Вторичное использование допускается лишь для перечисленных в Регламенте целей при запрете ряда иных целей, на основании разрешения органа доступа, в защищенной среде обработки и через инфраструктуру HealthData@EU; за физическим лицом признано право отказаться от вторичного использования своих данных[26].
EHDS обеспечивает баланс между потребностями исследований и контролем пациента над информацией: данные используются в общественно значимых целях при условии разрешения, документирования, целевого ограничения и контроля доступа. Как отмечается в литературе, для общественного доверия недостаточно законного основания доступа, необходимы реальные механизмы индивидуального контроля, этический надзор и участие общества в управлении данными[27].
У модели есть и уязвимости. Чем шире перечень целей вторичного использования, тем выше риск функционального расширения обработки (function creep). Правовая категория обезличивания не гарантирует невозможности повторной идентификации при соединении медицинских, социально-демографических и иных данных. Систематический обзор принципов ответственного обмена данными в международных исследованиях показывает, что наряду с конфиденциальностью ключевое значение имеют общественная польза, справедливое распределение рисков и выгод, уважение к лицам и группам, а также доверие и вовлеченность общества[28]. Наконец, без совместимости национальных систем и эффективного надзора доступ к данным может стать либо формальностью, либо чрезмерным барьером для исследований.
Подходы, значимые для развития защиты медицинских данных в России
Для российского права значимо прежде всего восприятие выработанных стандартов. Действующее законодательство уже закрепляет повышенную защиту медицинских данных: сведения о состоянии здоровья отнесены к специальным категориям персональных данных (ст. 10 Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 152-ФЗ «О персональных данных»), а сведения о факте обращения за медицинской помощью, состоянии здоровья, диагнозе и иные сведения, полученные при обследовании и лечении, составляют врачебную тайну (ст. 13 Федерального закона от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации»)[29]. Однако эти нормы ориентированы преимущественно на конфиденциальность и законность передачи информации и не в полной мере отвечают на вопросы, возникающие при масштабной цифровой обработке, в том числе при обучении и функционировании алгоритмических систем.
Наиболее востребованными для национального регулирования представляются подходы ВОЗ и ЮНЕСКО: предварительная оценка воздействия медицинских ИИ-систем на права человека, документирование качества и происхождения обучающих данных, проверяемость клинически значимых алгоритмических рекомендаций, человеческий надзор и меры против алгоритмической дискриминации. Эти требования направлены на самостоятельный риск, не охватываемый режимом персональных данных: даже правомерно собранные и обезличенные данные могут приводить к неправомерному результату, если алгоритм обучен на нерепрезентативном массиве, не допускает проверки своих выводов или фактически подменяет решение врача[30].
Необходимо также разграничить субъектов обработки. При функционировании Единой государственной информационной системы в сфере здравоохранения (ст. 91.1 Федерального закона № 323-ФЗ), ее региональных сегментов, медицинских информационных систем организаций, лабораторных сервисов и телемедицинских платформ обработка медицинской информации образует многоступенчатую цепочку. Поэтому общего запрета на разглашение врачебной тайны недостаточно, необходимо заранее определить цель и пределы доступа каждого участника, порядок передачи информации, условия привлечения обработчика, требования к журналированию обращений и распределение ответственности за нарушение безопасности.
Опыт EHDS значим прежде всего как образец разграничения правовых режимов. Данные, полученные для диагностики и лечения, не должны автоматически становиться доступными для обучения алгоритмов, исследований, статистики или разработки лекарственных средств. Для каждой цели необходимы самостоятельное правовое основание, определенный объем информации, требования к обезличиванию, режим доступа и распределение ответственности. Введенный в 2024 г. в Федеральный закон «О персональных данных» порядок формирования составов обезличенных персональных данных (ст. 13.1) придает этому вопросу практическое значение. Часть 2.1 ст. 10 допускает формирование таких составов из обезличенных данных о состоянии здоровья в целях повышения эффективности государственного и муниципального управления («в целях создания необходимых условий для разработки и внедрения технологий искусственного интеллекта …») [31]. Целесообразным представляется выработка применительно к медицинским данным специальных гарантии против повторной идентификации и контроль целей последующего использования.
Перспективным направлением может стать выработка в ЕАЭС минимальных согласованных стандартов трансграничного обращения медицинских данных. О востребованности этой проблематики свидетельствует Рекомендация Совета Евразийской экономической комиссии от 18 октября 2024 г. № 1, посвященная данным реальной клинической практики в сфере обращения лекарственных средств[32]. Для целостного режима необходимы общие подходы к совместимости данных, обезличиванию, целям передачи и гарантиям прав субъектов.
Выводы
Международные стандарты защиты медицинских данных формируются при отсутствии универсального договора и носят многоуровневый характер. Конвенционный подход Совета Европы и практика ЕСПЧ обеспечивают усиленную защиту данных о здоровье как элемента права на уважение частной жизни. Акты ЮНЕСКО и ВОЗ выполняют функцию опережающей стандартизации применительно к рискам ИИ. Право ЕС, в котором GDPR регулирует обработку данных, Регламент об ИИ – риски ИИ-систем, а EHDS – доступ и вторичное использование медицинской информации, представляет наиболее детализированную модель согласования индивидуального контроля с потребностями здравоохранения и исследований.
Эти модели дополняют друг друга. Для российского регулирования наиболее значимы разграничение первичного и вторичного использования медицинских данных, специальные требования к качеству и объяснимости алгоритмической обработки, предупреждение повторной идентификации при работе с обезличенными массивами, а также выработка правил трансграничного обращения данных о здоровье в рамках ЕАЭС. Такой подход позволяет рассматривать защиту медицинских данных как условие правовой легитимности цифровизации здравоохранения и общественного доверия к ней.
Библиографический список
- Газина Н.И. Вклад ВОЗ и ЮНЕСКО в формирование стандартов регулирования биомедицины // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА). 2025. № 12. С. 166–173.
- Газина Н.И. Международный и национальные правовые подходы к защите генетической информации // Международное право. 2022. № 4. С. 49–59. DOI: 10.25136/2644-5514.2022.4.39236.
- Калиниченко П.А. Развитие судебной практики по делам в сфере геномики человека: мировой опыт и Россия // Lex russica. 2019. № 6. С. 30–36. DOI: 10.17803/1729-5920.2019.151.6.030-036.
- Пономарёва Д.В., Некотенева М.В. Геномные исследования и искусственный интеллект: проблемы правового регулирования на глобальном и региональном уровне // Актуальные проблемы российского права. 2024. Т. 19. № 3. С. 168–179. DOI: 10.17803/1994-1471.2024.160.3.168-179.
- Andorno R. Global bioethics at UNESCO: in defence of the Universal Declaration on Bioethics and Human Rights // Journal of Medical Ethics. 2007. Vol. 33, no. 3. P. 150–154.
- Kalkman S., Mostert M., Gerlinger C., van Delden J.J.M., van Thiel G.J.M.W. Responsible data sharing in international health research: a systematic review of principles and norms // BMC Medical Ethics. 2019. Vol. 20. Art. 21. DOI: 10.1186/s12910-019-0359-9.
- Kwiatkowski P. European Court of Human Rights Case Law on Genetic Information in the Scope of International Biomedical Law // Adam Mickiewicz University Law Review. 2020. Vol. 11. P. 117–137. DOI: 10.14746/ppuam.2020.11.07.
- Marelli L., Stevens M., Sharon T. [et al.] The European health data space: Too big to succeed? // Health Policy. 2023. Vol. 135. Art. 104861. DOI: 10.1016/j.healthpol.2023.104861.
- Staunton C., Shabani M., Mascalzoni D. [et al.] Ethical and social reflections on the proposed European Health Data Space // European Journal of Human Genetics. 2024. Vol. 32, no. 5. P. 498–505. DOI: 10.1038/s41431-024-01543-9.
- Vayena E., Blasimme A., Cohen I.G. Machine learning in medicine: addressing ethical challenges // PLoS Medicine. 2018. Vol. 15, no. 11. Art. e1002689. DOI: 10.1371/journal.pmed.1002689.
Информация об авторе:
Газина Наяна Игоревна,
кандидат юридических наук, преподаватель кафедры международного права, Московский государственный юридический университет имени О.Е. Кутафина (МГЮА)
ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8642-4458.
Information about the author:
Nayana Igorevna Gazina,
Candidate of Legal Sciences, Lecturer at the Department of International Law, Kutafin Moscow State Law University (MSAL)
ORCID: https://orcid.org/0000-0002-8642-4458.
[1] Recommendation CM/Rec(2019)2 of the Committee of Ministers to member States on the protection of health-related data (adopted on 27 March 2019). Preamble; Explanatory Report to the Protocol amending the Convention for the Protection of Individuals with regard to Automatic Processing of Personal Data (CETS No. 223). Para. 55; Convention 108+. Art. 6(2).
[2] Конвенция о защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных (Страсбург, 28 января 1981 г.) // Собрание законодательства РФ. 2014. № 5. Ст. 419; Protocol amending the Convention for the Protection of Individuals with regard to Automatic Processing of Personal Data (CETS No. 223). Strasbourg, 10 October 2018.
[3] Protocol amending the Convention for the Protection of Individuals with regard to Automatic Processing of Personal Data (CETS No. 223). Strasbourg, 10 October 2018. Art. 37; Abridged Report of the 65th meeting of the Bureau of the Committee of Convention 108. Strasbourg, 19 March 2026. URL: https://rm.coe.int/abrrep-65th-bureau-en-final/48802b0dbc (дата обращения: 11.10.2026).
[4] Конвенция о защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных (Страсбург, 28 января 1981 г.): дата вступления в силу для Российской Федерации – 1 сентября 2013 г., статус – действует // Министерство иностранных дел Российской Федерации. URL: https://www.mid.ru/ru/foreign_policy/international_contracts/international_contracts/multilateral_contract/51019/ (дата обращения: 11.10.2026).
[5] Протокол о внесении изменений в Конвенцию Совета Европы о защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных (ETS № 223): дата подписания Российской Федерацией – 10.10.2018 // Министерство иностранных дел Российской Федерации. URL: https://www.mid.ru/ru/foreign_policy/international_contracts/international_contracts/multilateral_contract/53484/ (дата обращения: 11.10.2026).
[6] Convention for the Protection of Individuals with regard to the Processing of Personal Data (Convention 108+; текст Конвенции № 108 в редакции Протокола CETS No. 223). Art. 5(1), 5(3)–(4), 6(1)–(2), 7(1).
[7] Convention 108+. Art. 5(1), 5(4)(b), 5(4)(d), 7(1).
[8] Convention 108+. Art. 15(2), (4), (5); Art. 16–21; Art. 23(d).
[9] Case of Z v. Finland (Application no. 22009/93). Judgment of the European Court of Human Rights of 25 February 1997. § 95.
[10] Russia ceases to be a Party to the European Convention on Human Rights on 16 September 2022 // Council of Europe. URL: https://www.coe.int/en/web/portal/-/russia-ceases-to-be-a-party-to-the-european-convention-of-human-rights-on-16-september-2022 (accessed: 11.10.2026).
[11] Case of S. and Marper v. the United Kingdom (Applications nos. 30562/04 and 30566/04). Judgment of the European Court of Human Rights (Grand Chamber) of 4 December 2008. § 119, 125. О выводах Суда по этому делу см.: Калиниченко П.А. Развитие судебной практики по делам в сфере геномики человека: мировой опыт и Россия // Lex russica. 2019. № 6. С. 32. DOI: 10.17803/1729-5920.2019.151.6.030-036.
[12] Peruzzo and Martens v. Germany (Applications nos. 7841/08 and 57900/12). Decision of the European Court of Human Rights of 4 June 2013.
[13] Kwiatkowski P. European Court of Human Rights Case Law on Genetic Information in the Scope of International Biomedical Law // Adam Mickiewicz University Law Review. 2020. Vol. 11. P. 128–130, 132–133. DOI: 10.14746/ppuam.2020.11.07. О позициях ЕСПЧ по вопросам защиты генетической информации см. также: Газина Н.И. Международный и национальные правовые подходы к защите генетической информации // Международное право. 2022. № 4. С. 49–59.
[14] Всеобщая декларация о биоэтике и правах человека (принята 19 октября 2005 г. Генеральной конференцией ЮНЕСКО). Ст. 3 (п. 2), 5, 6, 9. URL: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/bioethics_and_hr.shtml (дата обращения: 11.10.2026).
[15] Andorno R. Global bioethics at UNESCO: in defence of the Universal Declaration on Bioethics and Human Rights // Journal of Medical Ethics. 2007. Vol. 33, no. 3. P. 152–153. DOI: 10.1136/jme.2006.016543.
[16] Ethics and governance of artificial intelligence for health: WHO guidance. Geneva: World Health Organization, 2021. P. xii–xiv; Этические принципы и использование искусственного интеллекта в здравоохранении: руководство ВОЗ. Женева: Всемирная организация здравоохранения, 2021. URL: https://iris.who.int/bitstream/handle/10665/350567/9789240037465-rus.pdf (дата обращения: 11.10.2026).
[17] Ibid. Sec. 7.1 (P. 65–68), 7.3 (P. 72–73), 9.5 (P. 105–109).
[18] Ethics and governance of artificial intelligence for health. Guidance on large multi-modal models. Geneva: World Health Organization, 2024. Executive summary (Table 1).
[19] Ethics and governance of artificial intelligence for health. Guidance on large multi-modal models. Geneva: World Health Organization, 2024. Executive summary (Table 2); Vayena E., Blasimme A., Cohen I.G. Machine learning in medicine: addressing ethical challenges // PLoS Medicine. 2018. Vol. 15, no. 11. Art. e1002689.
[20] Газина Н.И. Вклад ВОЗ и ЮНЕСКО в формирование стандартов регулирования биомедицины // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА). 2025. № 12. С. 169, 171–172. DOI: 10.17803/2311-5998.2025.136.12.166-173; Пономарёва Д.В., Некотенева М.В. Геномные исследования и искусственный интеллект: проблемы правового регулирования на глобальном и региональном уровне // Актуальные проблемы российского права. 2024. Т. 19. № 3. С. 172–173, 176–178.
[21] Там же.
[22] Regulation (EU) 2016/679 of the European Parliament and of the Council of 27 April 2016 (General Data Protection Regulation) // Official Journal of the European Union. L 119. 4.5.2016. P. 1–88. Art. 9(1)–(2).
[23] Regulation (EU) 2024/1689 of the European Parliament and of the Council of 13 June 2024 laying down harmonised rules on artificial intelligence (Artificial Intelligence Act) // Official Journal of the European Union. L, 2024/1689. 12.7.2024. Art. 6(1), 9–15; Annex I (Section A, points 11–12).
[24] Regulation (EU) 2026/1744 of the European Parliament and of the Council of 8 July 2026 (Digital Omnibus on AI) // Official Journal of the European Union. L, 2026/1744. 24.7.2026.
[25] Regulation (EU) 2025/327 of the European Parliament and of the Council of 11 February 2025 on the European Health Data Space and amending Directive 2011/24/EU and Regulation (EU) 2024/2847 // Official Journal of the European Union. L, 2025/327. 5.3.2025. Art. 53–55, 105.
[26] Ibid. Art. 3–10 (права при первичном использовании); Art. 23 (MyHealth@EU); Art. 53, 54 (цели вторичного использования); Art. 68 (разрешение на доступ); Art. 71 (право отказаться); Art. 73 (защищенная среда обработки); Art. 75 (HealthData@EU).
[27] Staunton C., Shabani M., Mascalzoni D. [et al.] Ethical and social reflections on the proposed European Health Data Space // European Journal of Human Genetics. 2024. Vol. 32, no. 5. P. 498–505 (раздел «Consent, autonomy, trust, and social justice»); критически о проекте Регламента см.: Marelli L., Stevens M., Sharon T. [et al.] The European health data space: Too big to succeed? // Health Policy. 2023. Vol. 135. Art. 104861.
[28] Kalkman S., Mostert M., Gerlinger C., van Delden J.J.M., van Thiel G.J.M.W. Responsible data sharing in international health research: a systematic review of principles and norms // BMC Medical Ethics. 2019. Vol. 20. Art. 21 (раздел «Results»). DOI: 10.1186/s12910-019-0359-9.
[29] Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» // СЗ РФ. 2006. № 31 (ч. 1). Ст. 3451; Федеральный закон от 21.11.2011 № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» // СЗ РФ. 2011. № 48. Ст. 6724.
[30] Ethics and governance of artificial intelligence for health: WHO guidance. Sec. 7.3 (P. 72–73); Ethics and governance of artificial intelligence for health. Guidance on large multi-modal models. Sec. 5.2 (P. 46–52).
[31] Федеральный закон от 08.08.2024 № 233-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О персональных данных» и Федеральный закон «О проведении эксперимента по установлению специального регулирования в целях создания необходимых условий для разработки и внедрения технологий искусственного интеллекта в субъекте Российской Федерации – городе федерального значения Москве и внесении изменений в статьи 6 и 10 Федерального закона «О персональных данных»». Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных». Ст. 10, 13.1.
[32] Рекомендация Совета Евразийской экономической комиссии от 18.10.2024 № 1 «Об общих подходах к развитию регулирования обращения лекарственных средств в рамках Евразийского экономического союза в части сбора, анализа и использования данных реальной клинической практики». URL: https://eec.eaeunion.org/comission/department/deptexreg/formirovanie-obshchikh-rynkov/akty-v-sfere-ls.php (дата обращения: 11.10.2026).
[1] Статья подготовлена в рамках выполнения работ по государственному заданию на тему «Развитие правовой системы в условиях обеспечения технологического лидерства Российской Федерации: национальные приоритеты и международные вызовы» (FSMW-2026-0005). Регистрационный номер: 126022017763-1.