В статье рассматривается проблема регулирования свободы выражения мнения в пространстве социальных сетей в контексте соотношения международно-правовых стандартов и национального законодательства. Авторы анализируют ключевые международные акты — Всеобщую декларацию прав человека, Международный пакт о гражданских и политических правах, — а также правовые подходы, сложившиеся в США, государствах Европейского союза и Российской Федерации. Особое внимание уделяется институциональным механизмам, через которые государства ограничивают или, напротив, защищают свободу слова в сети: законодательству о «суверенном интернете», системе ContentID, регуляторному пакету Европейского союза о цифровых услугах. Делается вывод о том, что существующее международное право в значительной мере не адаптировано к условиям платформенной коммуникации, а национальные подходы демонстрируют устойчивую тенденцию к расширению государственного контроля над цифровой средой — при декларируемой приверженности принципу свободы выражения.
Ключевые слова: свобода выражения мнения, социальные сети, цифровые платформы, ограничение свободы слова, Европейский союз, Россия, регулирование интернета, права человека, DSA, суверенный интернет.
The Right to Freedom of Expression and Social Networks: National and International Approaches
Abstract. The article examines the problem of regulating freedom of expression in the social media environment in the context of the relationship between international legal standards and national legislation. The authors analyze key international instruments — the Universal Declaration of Human Rights, the International Covenant on Civil and Political Rights — as well as legal approaches developed in the United States, European Union member states, and the Russian Federation. Particular attention is paid to the institutional mechanisms through which states restrict or, conversely, protect freedom of speech online: legislation on the «sovereign internet,» the ContentID system, and the EU’s Digital Services Act regulatory package. The article concludes that existing international law is largely ill-adapted to the conditions of platform-based communication, while national approaches demonstrate a persistent trend toward expanding state control over the digital environment — despite declared commitments to the principle of freedom of expression.
Keywords: freedom of expression, social networks, digital platforms, restriction of freedom of speech, European Union, Russia, internet regulation, human rights, DSA, sovereign internet.
Вопрос о том, в какой мере государство вправе регулировать — а точнее, ограничивать — высказывания граждан в пространстве цифровых платформ, сделался за последние полтора десятилетия одним из наиболее острых в теории права и в публичной политике одновременно. Причём острота эта имеет, по всей видимости, не конъюнктурный, а структурный характер: социальные сети не просто предоставляют новый канал коммуникации, но фактически перестраивают саму архитектуру публичной сферы, смещая её из пространства, которое государство исторически контролировало (площадь, газета, телевидение), в пространство, управляемое частными транснациональными корпорациями, чьи алгоритмы распределения внимания обладают регуляторным воздействием, сопоставимым — а нередко и превосходящим — воздействие формального права [3, с. 10–11].
Именно это противоречие — между классической международно-правовой доктриной свободы выражения, формировавшейся в логике государство против индивида, и новой реальностью платформенного капитализма, в которой роль главного цензора нередко играет не государство, а алгоритм рекомендаций, — и составляет предмет настоящей статьи. Мы не претендуем на исчерпывающее освещение темы, однако попытаемся обозначить ключевые узлы противоречий и оценить, насколько различные правовые системы — международная, американская, европейская и российская — справляются с задачей их разрешения.
I. Международно-правовой стандарт: что он защищает и чего не предусматривает
Отправной точкой любого разговора о свободе выражения остаётся статья 19 Всеобщей декларации прав человека 1948 года, провозгласившей право каждого человека «искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ»[1]. Развёрнутую нормативную конструкцию это право получило в статье 19 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года (далее — МПГПП), которая, с одной стороны, воспроизводит широкую формулу Декларации, а с другой — прямо допускает ограничения, но лишь при соблюдении трёх условий: ограничение должно быть установлено законом, преследовать законную цель (уважение прав других лиц либо охрана государственной безопасности, общественного порядка, здоровья или нравственности населения) и быть необходимым в демократическом обществе[2] [2, с. 299–300].
Комитет ООН по правам человека в своём Замечании общего порядка № 34 (2011) специально оговорил, что статья 19 МПГПП в полной мере распространяется на коммуникацию посредством интернета, и подчеркнул: государства не должны блокировать интернет-сайты, если такая блокировка несовместима с критериями необходимости и соразмерности[3]. Это разъяснение принципиально важно, однако его практическое значение ограничено: Комитет лишён механизмов принуждения к исполнению, а государства-члены нередко игнорируют его выводы [1, с. 212–213].
Думается, что здесь обнаруживается фундаментальный изъян существующей международно-правовой архитектуры применительно к цифровой среде. Нормы МПГПП и сложившаяся вокруг них доктрина выстраивались с расчётом на государство как единственного значимого актора, способного ограничивать свободу слова. Между тем крупнейшие платформы — Meta, X (бывший Twitter), YouTube, TikTok — де-факто осуществляют нормативную функцию через пользовательские соглашения и правила сообщества, которые в правовом смысле суть частные контракты, выведенные за пределы международно-правового регулирования прав человека [3, с. 12–13]. Попытки распространить концепцию «обязанности уважать права человека» на транснациональные корпорации через Руководящие принципы ООН по вопросам предпринимательской деятельности и прав человека (принципы Ругги, 2011) носят рекомендательный характер и, по существу, так и не создали обязывающей нормы[4].
II. Американская модель: абсолютизм Первой поправки и его платформенные парадоксы
Соединённые Штаты традиционно демонстрируют наиболее либеральный — если угодно, радикально-либеральный — подход к свободе выражения. Первая поправка к Конституции США запрещает Конгрессу принимать законы, ограничивающие свободу слова, и, по сложившейся судебной доктрине, применяется к действиям государства, но не к действиям частных лиц и организаций. Это означает, что платформа, удаляющая контент или блокирующая аккаунт пользователя, формально-юридически не нарушает Первую поправку — поскольку сама является частным субъектом.
Ключевым нормативным инструментом, определившим правовой статус платформ в американской системе, является раздел 230 Закона о соблюдении приличий в телекоммуникациях 1996 года (Communications Decency Act), закрепивший иммунитет интерактивных компьютерных сервисов от гражданско-правовой ответственности за контент, размещаемый третьими лицами[5]. Именно этот иммунитет позволил социальным сетям масштабироваться без риска быть завалены исками о диффамации — и, одновременно, дал им широкие дискреционные полномочия по модерации контента без юридических последствий для самих платформ.
Парадокс, однако, состоит в следующем: система, изначально созданная для защиты свободы слова, породила структуры, обладающие беспрецедентной — и практически не подотчётной — властью над публичным дискурсом. Дискуссия о реформировании раздела 230, активизировавшаяся с 2020 года, обнаруживает любопытную инверсию: консерваторы, традиционно выступающие против государственного регулирования, требуют обязать платформы обеспечить «политический нейтралитет», тогда как либералы, исторически поддерживающие антидискриминационное регулирование, апеллируют к правам платформ на редакционную политику. Эта политическая инверсия, на наш взгляд, убедительно свидетельствует о том, что проблема уже не вписывается в привычные идеологические рамки.
III. Европейский подход: регулирование как альтернатива саморегулированию
Европейский союз избрал принципиально иную стратегию — стратегию активного законодательного вмешательства, исходящего из убеждения, что рыночное саморегулирование платформ не способно обеспечить ни защиту пользователей, ни публичный интерес в свободном информационном пространстве.
Европейская конвенция о защите прав человека (далее — ЕКПЧ) в статье 10 закрепляет свободу выражения с оговоркой о допустимых ограничениях, весьма схожей по конструкции с МПГПП. Европейский суд по правам человека сформировал обширную прецедентную базу, в рамках которой принципы соразмерности и необходимости в демократическом обществе получили содержательное наполнение применительно к самым различным ситуациям, включая интернет-публикации[6]. При этом — и это существенно — Страсбургский суд неоднократно подчёркивал: свобода выражения в сети пользуется той же защитой, что и в иных форматах, а её ограничения подлежат особенно строгой проверке [1, с. 214–215].
Подлинно революционным шагом стало принятие в 2022 году Регламента об ответственности и доверии на цифровом рынке, более известного как Акт о цифровых услугах (Digital Services Act, далее — DSA), вступившего в полную силу в отношении крупнейших платформ с февраля 2024 года. DSA устанавливает дифференцированный режим обязательств в зависимости от размера платформы, однако ключевые его новшества касаются именно очень крупных онлайн-платформ (Very Large Online Platforms, VLOP) — тех, чья ежемесячная аудитория превышает 45 миллионов пользователей в ЕС[7].
Среди обязательств, непосредственно связанных со свободой выражения, следует выделить несколько. Во-первых, платформы обязаны обеспечить прозрачность систем рекомендаций и предоставить пользователям возможность отказаться от профилированных рекомендаций. Во-вторых, вводится обязанность публиковать отчёты о прозрачности, содержащие подробные сведения о решениях по модерации контента. В-третьих, системы заметного снижения видимости контента (так называемый «теневой бан») должны быть предметом уведомления пользователей. Наконец, любое решение об удалении контента или ограничении аккаунта должно сопровождаться обоснованием и быть доступно для обжалования.
Вместе с тем необходимо сделать оговорку, которая представляется принципиально важной для честной оценки регуляторной логики DSA. Регламент в значительной мере ориентирован на борьбу с «незаконным контентом» и «системными рисками», однако определения этих понятий отсылают к национальному праву государств-членов — а оно, как известно, существенно различается. Это означает, что DSA, при всей своей амбициозности, не снимает, а лишь переструктурирует проблему: вопрос о границах допустимого высказывания по-прежнему решается на уровне национальных правопорядков, просто теперь — через посредство частных платформ, несущих за это юридическую ответственность перед европейским регулятором.
IV. Российская модель: суверенизация цифрового пространства
Российское законодательство в сфере регулирования интернета и социальных сетей развивалось в логике, принципиально отличной от европейской и американской, хотя и обнаруживающей с последней определённое структурное сходство в части наделения государства широкими дискреционными полномочиями. При этом, однако, российский подход отличается существенно большей откровенностью в части государственно-ориентированной цели регулирования.
Конституция Российской Федерации гарантирует свободу мысли и слова (статья 29), запрещая одновременно пропаганду, возбуждающую ненависть и дискриминацию. Это — стандартная конструкция, аналоги которой есть в большинстве конституций. Специфика российского подхода состоит не в конституционных нормах, а в их законодательном развитии и правоприменительной практике.
Поворотным моментом стало принятие в 2019 году Федерального закона о «суверенном интернете» (Федеральный закон от 01.05.2019 № 90-ФЗ, внёсший изменения в Федеральный закон «О связи» и Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»), предусмотревшего создание централизованной инфраструктуры управления российским сегментом сети — Рунетом — с возможностью его технической изоляции[8]. Закон обязал операторов связи установить технические средства противодействия угрозам (ТСПУ), фактически передав Роскомнадзору возможность управлять трафиком без обращения к судебным процедурам.
Параллельно формировалась система законодательных ограничений в отношении конкретных видов высказываний в сети. В числе наиболее значимых — законодательство о «дискредитации» вооружённых сил и «распространении заведомо ложной информации» о их деятельности, введённое весной 2022 года, — нормы, применение которых в отношении публикаций в социальных сетях приобрело значительный практический масштаб.
Думается, что российская регуляторная модель, при всей её специфике, вписывается в более широкий глобальный тренд, который ряд исследователей обозначает понятием «фрагментация интернета» или «сплинтернет». Тезис о том, что свободный глобальный интернет является нейтральной технической средой, сегодня оспаривается не только Россией или Китаем, но и — хотя и в иных правовых формах — Европейским союзом, требующим от платформ соблюдения европейских стандартов контентной политики под угрозой многомиллиардных штрафов. Речь идёт о различных политических целях и ценностных приоритетах, однако инструментальная логика — распространение государственного суверенитета на цифровое пространство — обнаруживает черты сходства.
V. Платформа как регулятор: проблема частной власти и публичной ответственности
Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос, который, на наш взгляд, незаслуженно остаётся на периферии дискуссии о свободе выражения в сети, — вопрос о том, какую роль в формировании публичного дискурса играют собственные алгоритмические решения платформ, никак не опосредованные государственным принуждением.
Алгоритмы рекомендаций YouTube, Facebook и TikTok не являются нейтральными техническими инструментами: они последовательно отдают предпочтение контенту, провоцирующему эмоциональную реакцию, поскольку именно такой контент обеспечивает более длительное вовлечение пользователей, что непосредственно монетизируется через рекламную модель. Это означает, что структура платформенного пространства систематически усиливает поляризующие, радикализирующие высказывания — не потому, что кто-то принял соответствующее политическое решение, а в силу самой бизнес-модели. Правовое осмысление этого феномена остаётся крайне фрагментарным: ни международное право, ни большинство национальных правовых систем не содержат норм, которые распространяли бы стандарты соразмерности и подотчётности на алгоритмические решения частных компаний [1, с. 215–216].
Частичным исключением здесь снова выступает DSA, обязывающий крупнейшие платформы проводить ежегодную оценку системных рисков, включая риски для публичного дискурса и избирательных процессов, и предоставлять исследователям доступ к данным для независимого аудита. Это — шаг в правильном направлении, однако, как представляется, он явно недостаточен: механизмы независимого контроля за исполнением остаются слабыми, а санкции в 6% от глобального годового оборота, при всей внушительности суммы в абсолютном выражении, для крупнейших платформ могут оказаться вполне переносимой издержкой.
Существует и принципиально иная точка зрения, требующая честного обсуждения. Ряд авторов — в частности, в рамках так называемого «либертарианского» направления в теории киберпространства — полагает, что любое государственное или квазигосударственное регулирование контента неизбежно создаёт большие проблемы, нежели те, которые призвано решить: поскольку оно всегда будет использоваться политически доминирующими группами для подавления неугодных голосов[9]. Этот аргумент нельзя отвергнуть как несерьёзный — история регулирования СМИ даёт ему немало подтверждений. Вместе с тем полный отказ от регулирования, судя по опыту последних лет, порождает собственные патологии: дезинформационные кампании, координированное манипулирование дискурсом, систематическую травлю уязвимых групп — всё это явления, с которыми платформенное саморегулирование так и не справилось.
VI. Сравнительный анализ: точки напряжения и возможные выводы
Сопоставление трёх рассмотренных правовых моделей позволяет зафиксировать несколько устойчивых напряжений, характерных для современного регулирования свободы выражения в сети.
Первое — противоречие между территориальным суверенитетом и транснациональной природой платформ. Ни американский, ни европейский, ни российский правопорядок не в состоянии в одностороннем порядке определять правила игры для платформ, чья деятельность по определению выходит за государственные границы. США обеспечивают привилегированное положение своим платформам через раздел 230, фактически экспортируя регуляторную модель вместе с технологиями. ЕС пытается компенсировать это через экстерриториальное применение DSA. Россия отвечает требованием локализации данных и технической возможностью изоляции сегмента сети. Ни один из этих ответов не является адекватным глобальному масштабу проблемы.
Второе — противоречие между скоростью технологического развития и инерцией правового регулирования. DSA, разработка которого заняла несколько лет, вступил в силу в период, когда алгоритмические системы генеративного искусственного интеллекта уже начали принципиально менять характер производства и распространения контента в социальных сетях. Это означает, что проблема регулирования дипфейков, автоматически генерируемых текстов и синтетических медиа в значительной мере выходит за рамки принятых нормативных актов — и потребует нового цикла законодательной работы.
Третье — противоречие между доступностью платформ как публичной инфраструктуры и их частноправовым статусом. Когда доступ к социальным сетям фактически становится условием участия в экономической, политической и культурной жизни, лишение пользователя доступа к платформе по решению компании приобретает черты, сопоставимые с ограничением права на публичное выступление. Между тем правовой статус такого решения остаётся сугубо частноправовым — отказ в заключении или исполнении договора. Концепция «существенных объектов» (essential facilities) антимонопольного права открывает некоторые возможности для переосмысления этого соотношения, однако применительно к платформам она пока не получила сколько-нибудь устойчивого развития.
Заключение
Подводя итог, необходимо констатировать, что право на свободу выражения мнения в пространстве социальных сетей оказалось в сложном положении: классические международно-правовые гарантии — конструктивно рассчитанные на защиту индивида от государства — не охватывают новых угроз, исходящих от частных платформ, чья регуляторная мощь в ряде измерений превосходит возможности государства. Национальные подходы — при всём их многообразии — демонстрируют общую черту: они в большей мере озабочены расширением государственного контроля над цифровым пространством, нежели выработкой механизмов подотчётности самих платформ перед пользователями и обществом.
Наиболее последовательной попыткой институционализировать такую подотчётность выступает европейский DSA — при том, что он сам не лишён существенных недостатков, отчасти отмеченных выше. Российская модель, напротив, двигается в направлении, при котором понятие «суверенный интернет» постепенно вытесняет понятие «свободный интернет» из практического словаря регуляторов.
Перспективы выработки сколько-нибудь единого международного подхода к регулированию платформ в контексте свободы выражения представляются, если честно, весьма скромными — по крайней мере, в обозримом будущем. Геополитическая фрагментация и конкурирующие ценностные системы делают глобальный консенсус труднодостижимым. Это не означает, что усилия в направлении международного диалога бессмысленны, — но это означает, что полагаться на них как на основной механизм защиты свободы выражения в сети было бы неосмотрительно.
Пристатейный библиографический список
- Мензелинцева А.А. Международная защита права на свободное выражение мнения ребенка в Интернете // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 2025. № 1. С. 211–223.
- Аристов Е.В., Ларионова М.А. Конституционно-правовые ограничения свободы мысли и слова в интернете: опыт правоприменения // NOMOTHETIKA: Философия. Социология. Право. 2020. № 2. С. 299–306.
- Малышева И.В. Социальные сети как правовой феномен // Сибирский юридический вестник. 2023. № 2 (101). С. 10–16.|
Информация об авторах:
Гиназова Раяна Беслановна — студент 1 курса магистратуры программы «Право в публичной политике» Юридического института Российского университета дружбы народов.
Ибрагимова Амина Абдуллаевна — студент 1 курса магистратуры программы «Право в публичной политике» Юридического института Российского университета дружбы народов.
Information about the authors:
Ginazova Rayana Beslanovna — 1st year Master’s student of the «Law in Public Policy» programme, Law Institute, Peoples’ Friendship University of Russia.
Ibragimova Amina Abdullayevna — 1st year Master’s student of the «Law in Public Policy» programme, Law Institute, Peoples’ Friendship University of Russia.
Изображение сгенерировано нейросетью Open AI
[1] Всеобщая декларация прав человека, принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. Ст. 19 (дата обращения: 08.06.2026).
[2] Международный пакт о гражданских и политических правах, принят Генеральной Ассамблеей ООН 16 декабря 1966 г. Ст. 19 (дата обращения: 08.06.2026).
[3] Human Rights Committee. General Comment No. 34: Article 19: Freedoms of Opinion and Expression. CCPR/C/GC/34. 12 September 2011. Para. 43. (дата обращения: 08.06.2026).
[4] Руководящие принципы предпринимательской деятельности в аспекте прав человека: осуществление рамок Организации Объединенных Наций в отношении «защиты, соблюдения и средств правовой защиты», 2011.
[5] Communications Decency Act, 47 U.S.C. § 230 (1996).
[6] Delfi AS v. Estonia, Application No. 64569/09, Grand Chamber judgment of 16 June 2015.
[7] Regulation (EU) 2022/2065 of the European Parliament and of the Council of 19 October 2022 on a Single Market For Digital Services (Digital Services Act). OJ L 277, 27.10.2022.
[8] Федеральный закон от 01.05.2019 № 90-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О связи» и Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»» // СПС КонсультантПлюс (дата обращения: 08.06.2026)
[9] Barlow J.P. A Declaration of the Independence of Cyberspace. 1996. URL: https://www.eff.org/cyberspace-independence (дата обращения: 08.06.2026).
