Статья посвященапостмортальной репродукции – одной из наиболее дискуссионных и слабо урегулированных сфер взаимодействия права, биомедицины и института семьи. В условиях трансграничности соответствующих правоотношений особое значение приобретает определение применимого права к согласию физического лица на посмертное использование его биологического материала. Отсутствие единых подходов в национальных правопорядках и ограниченность судебной практики в части коллизионного анализа обуславливают необходимость доктринального осмысления правовой природы такого согласия и выработки устойчивых коллизионных решений.
Цель: выявление правовой природы согласия на посмертное использование биологического материала и обоснование методологически последовательного подхода к определению применимого права в трансграничных репродуктивных правоотношениях.
Методы: сравнительно-правовой анализ, формально-юридический метод, а также методы толкования правовых норм и анализа судебной практики.
Результаты: в статье обосновано, что согласие на посмертное использование биологического материала представляет собой самостоятельный объект коллизионного регулирования, не совпадающий с наследственным распоряжением или медицинским информированным согласием. Показано, что территориальные коллизионные привязки не обеспечивают достаточной правовой определенности, тогда как применение личного закона умершего лица в наибольшей степени соответствует личному и неимущественному характеру соответствующего волеизъявления. Сделан вывод о целесообразности использования расщеплённого коллизионного статута с учетом императивных норм и оговорки о публичном порядке.
Ключевые слова: постмортальная репродукция, международное частное право, коллизионные нормы, личный закон, репродуктивное согласие, публичный порядок
Consent to posthumous use of biological material: conflict-of-laws perspectives in private international law
Abstract. This article is devoted to posthumous reproduction as one of the most controversial and insufficiently regulated areas at the intersection of law, biomedicine, and the institution of the family. In the context of the transboundary nature of the relevant legal relationships, determining the applicable law to an individual’s consent to the posthumous use of biological material becomes of particular importance. The lack of unified approaches in national legal systems and the limited scope of judicial practice with regard to conflict-of-laws analysis necessitate a doctrinal reconsideration of the legal nature of such consent and the development of consistent conflict-of-laws solutions.
Purpose: to identify the legal nature of consent to the posthumous use of biological material and to substantiate a methodologically consistent approach to determining the applicable law in cross-border reproductive legal relations.
Methods: comparative legal analysis, the formal legal method, as well as methods of interpretation of legal norms and analysis of judicial practice.
Results: the article substantiates that consent to the posthumous use of biological material constitutes an independent object of conflict-of-laws regulation, distinct from testamentary dispositions and traditional informed medical consent. It is demonstrated that territorial conflict-of-laws connecting factors do not ensure a sufficient level of legal certainty, whereas the application of the deceased person’s personal law most fully corresponds to the personal and non-property nature of the relevant expression of will. The author concludes that the use of a split conflict-of-laws statute, considering mandatory rules and the public policy exception, is advisable.
Keywords: posthumous reproduction, private international law, conflict-of-laws rules, personal law, reproductive consent, public policy
Введение
Постмортальная репродукция (далее – ПМР) представляет собой возможность зачатия ребенка после смерти одного из (или обоих) генетических родителей и является одной из наиболее дискуссионных и слабо урегулированных на текущий момент сфер взаимодействия права, биомедицины и института семьи в целом.
В каждом случае применения вспомогательных репродуктивных технологий[1] и в особенности ПМР возникает ряд ключевых правовых и этических вопросов: как разрешаются конфликты законов и/или юрисдикций в случае трансграничной ПМР, когда клиника, суррогатная мать, родители или биоматериал находятся в разных государствах; на каком основании возможно использовать биологический материал умершего лица; кто именно вправе инициировать процедуру? Правопорядки различных государств расходятся в подходах при ответе на эти вопросы – от полного уголовного запрета ПМР как в Республике Германия[2] до разрешения ПМР при соблюдении некоторых условий – например, наличие явно выраженного прижизненного письменного согласия лица на использование биоматериала после смерти лица (Великобритания[3]) или также соблюдение предельных сроков на использование биоматериала после смерти субъекта (Испания[4]), что приводит к коллизиям и правовой неопределенности в случае трансграничных правоотношений.
Кроме того, упомянутые расхождения в правовом регулировании стран приводят к явлению так называемого «репродуктивного туризма»[5] – практики временного выезда в другую страну для получения репродуктивных медицинских услуг с целью зачатия / вынашивания / рождения ребенка, обусловленная более «лояльным» правовым регулированием и доступностью медицинских услуг в этой стране. Результатом такой тенденции является все более частотное появление иностранного элемента в подобных правовых отношениях, что обусловливает необходимость обращения к международному частному праву (МЧП) для разрешения вопроса о выборе применимого права.
В настоящее время вопросы ПМР преимущественно исследуются в сфере биоэтики, семейного и медицинского права, тогда как их коллизионное регулирование и методология определения применимого права в условиях трансграничности не получили достаточной научной разработки. В связи с этим настоящая статья направлена на выявление структуры правоотношений, возникающих в связи с ПМР, и обоснование подхода к их квалификации с определением возможных правовых привязок к согласию лица на использование его гамет для зачатия ребенка после смерти.
Согласие лица на использование биоматериала после смерти как объем коллизионного регулирования: теоретическое обоснование
Согласие лица на посмертное использование его биологического материала образует самостоятельный объем коллизионного регулирования, не совпадающий ни с наследственным распоряжением, ни с медицинским информированным согласием в его традиционном понимании. Такое согласие не направлено на распределение наследственной (имущественной) массы и не опосредует универсальное правопреемство, характерное для наследования[6]. В отличие от согласия на медицинское вмешательство[7], оно не направлено на допустимость процедуры, осуществляемой при жизни лица, а определяет возможность обращения с биологическим материалом после его смерти. Тем самым формируется особый вид личного неимущественного распоряжения репродуктивного характера, правовое значение которого проявляется по истечении жизни лица.
В зарубежных правопорядках именно требование прижизненного, явно выраженного и юридически значимого согласия умершего рассматривается как центральное условие допустимости ПМР. В сравнительно-правовых исследованиях, посвященных анализу национальных моделей регулирования ПМР, при этом отмечается, что, несмотря на различия в конкретных нормативных решениях, правопорядки демонстрируют наличие ряда общих черт. К их числу относятся, во-первых, общая правовая неопределенность регулирования ПМР, во-вторых, требование предварительного согласия умершего на посмертное использование его репродуктивного материала и, в-третьих, ограничение круга лиц, уполномоченных инициировать соответствующую процедуру, как правило, супругом или партнером умершего[8]. Исключением из данного правила выступает регулирование Республики Израиль, допускающее возможность принятия решения об использовании биоматериала ближайшими родственниками лица[9].
Судебная практика подтверждает автономный и формализованный характер данного требования. Так, в решении Апелляционного суда Англии и Уэльса по делу Jennings v Human Fertilisation and Embryology Authority[10] суд указал, что согласие на посмертное использование репродуктивного материала должно быть выражено в письменной форме и удостоверено подписью лица, исключив возможность его реконструкции из предполагаемой воли или фактических обстоятельств.
Согласие лица на использование биоматериала после смерти: выбор применимого права
В коллизионном аспекте ключевым становится вопрос о выборе применимого права к действительности и толкованию такого согласия в трансграничной ситуации, где возможна конкуренция различных коллизионных привязок, включая личный закон умершего (lex personalis), право места совершения волеизъявления (lex loci actus), право места нахождения биологического материала (lex loci conservationis), право места осуществления репродуктивной процедуры (lex loci procedurae), а также применение права форума (lex fori) с учетом оговорки о публичном порядке.
Территориальные привязки – прежде всего право места хранения биоматериала и места проведения репродуктивной процедуры – обладают наименьшей нормативной устойчивостью для решения вопроса о действительности и толковании согласия. Они отражают организационно-технические обстоятельства, которые могут быть изменены без содержательной связи с личностью умершего и использоваться в целях обхода закона. Так как клиника выбирается прежде всего исходя из доступности и стоимости репродуктивных процедур, а не из правовой идентичности лица, признание данных привязок основными вело бы к переоценке технических и логистических факторов.
Следовательно, территориальные привязки имеют ограниченную пригодность в качестве основных для оценки содержания и действительности личного репродуктивного волеизъявления, потому что они (а) легко изменяемы сторонами (б) не обеспечивают правовую определенность, что особенно важно для родительского статуса[11], (в) могут повлечь не только фрагментацию регулирования, но и усиление конкуренции правопорядков, обусловленной различиями исключительно в уровне технологического развития. В условиях, когда ПМР в Российской Федерации находится еще на стадии становления, ориентация на подобную модель выбора применимого права объективно вела бы к увеличению числа правоотношений, осложненных иностранным элементом, и к большему числу случаев применения иностранного права, что не соотносится с целями развития страны и не способствовало бы формированию предсказуемых и сбалансированных правовых решений.
Привязка к праву места совершения волеизъявления (lex loci actus) может рассматриваться как функционально оправданная, однако ее значение носит строго ограниченный характер. Она может быть оправдана применительно к требованиям формы – например, обязательная письменная форма согласия, наличие подписи, удостоверение нотариусом, – что согласуется с общими коллизионными принципами благоприятствования действительности формы юридического акта[12]. Вместе с тем содержание и допустимость посмертного репродуктивного распоряжения не исчерпываются формой его выражения. Распространение lex loci actus на весь объем регулирования означало бы редукцию волеизъявления лица до технического акта подписания документа.
Наиболее методологически последовательным является подчинение действительности согласия на посмертное использование биологического материала личному закону умершего лица, определяемому по гражданству либо обычному месту жительства субъекта. Такой подход соответствует природе рассматриваемого волеизъявления как акта личной автономии, затрагивающего сферу репродуктивного самоопределения и неотделимого от правосубъектной идентичности лица, что традиционно обуславливает применение личного статута в международном частном праве[13].
В документах Международной Гаагской конференции по международному частному праву, подготовленных в рамках проекта по вопросам родительства и суррогатного материнства, подчеркивается, что ключевой задачей коллизионного регулирования в сфере личного и семейного статуса является обеспечение «предсказуемости, правовой определенности и устойчивости правовых решений в международных ситуациях»[14]. Именно lex personalis в наибольшей степени отвечает указанной цели применительно к оценке согласия на использование биоматериала, поскольку обеспечивает устойчивую и заранее определимую связь соответствующего волеизъявления с правовой системой, отражающей личный статус и объем автономии умершего лица.
Вместе с тем применение личного закона умершего лица не носит абсолютного характера. Государство места осуществления репродуктивной процедуры вправе применять сверхимперативные нормы и оговорку о публичном порядке, что соответствует подходам, выработанным в доктрине трансграничных репродуктивных соглашений[15].
Подобные корректирующие механизмы не опровергают применение lex personalis как коллизионной привязки при ПМР, но определяют пределы ее действия. В результате оптимальной коллизионной моделью регулирования согласия на посмертное использование биологического материала выступает расщепленный статут, при котором: действительность согласия на использование биоматериала подчиняется личному закону умершего лица (lex personalis); форма волеизъявления — праву места его совершения либо иному праву, благоприятствующему признанию формы (lex loci actus / favor validitatis); допустимость медицинской реализации согласия — императивным нормам права места осуществления процедуры (lex loci procedurae) с учетом публичного порядка форума.
Судебная практика и коллизионные аспекты согласия на посмертное использование биологического материала
Анализ зарубежной судебной практики показывает, что споры, связанные с посмертным использованием биологического материала, как правило, не разрешаются судами посредством прямого выбора применимого права к согласию физического лица. В большинстве случаев суды ограничиваются применением внутреннего регулирования государства форума, прежде всего норм медицинского и административного характера, а также императивных требований, направленных на защиту публичных интересов.
Отсутствие в судебных решениях развернутого коллизионного анализа не свидетельствует об отсутствии трансграничного элемента в соответствующих правоотношениях, а обусловлено структурными особенностями рассматриваемой категории споров. Во-первых, дела о посмертном использовании биологического материала зачастую носят срочный характер и связаны с необходимостью принятия неотложных мер (изъятие, хранение, запрет или разрешение медицинских процедур), что предопределяет обращение суда к lex fori и исключает развернутое обсуждение выбора применимого права. Во-вторых, репродуктивная сфера в большинстве правопорядков относится к областям с повышенной степенью императивного регулирования, что объективно ограничивает пространство для применения классических коллизионных механизмов.
Так, в уже упомянутом деле Jennings v Human Fertilisation and Embryology Authority[16] британский суд исходил из требований национального законодательства о репродуктивных технологиях и применил нормы британского права, регулирующие форму и содержание согласия, не обращаясь к анализу возможного иностранного элемента или альтернативных правопорядков. Данное дело демонстрирует, что даже при наличии обстоятельств, потенциально указывающих на трансграничный характер ситуации, суды склонны рассматривать согласие исключительно сквозь призму внутреннего правового режима.
Аналогичный подход прослеживается и в австралийской практике. В деле Re Gray[17] Верховный суд Квинсленда рассматривал вопрос о допустимости посмертного извлечения биологического материала при отсутствии четкого нормативного основания. Суд отказался расширять пределы своих полномочий и подчеркнул, что разрешение подобных процедур возможно лишь при наличии прямого законодательного регулирования. При этом вопрос о выборе применимого права или учете возможных связей с иными правопорядками не стал предметом судебного анализа, что еще раз подтверждает доминирование императивных норм государства форума в данной категории дел.
В то же время отдельные судебные решения, не будучи напрямую посвящены выбору применимого права, имеют значение для коллизионной квалификации согласия на использование биологического материала. Так, в деле Yearworth v North Bristol NHS Trust[18] английский суд признал особый характер правомочий лица в отношении собственного репродуктивного материала, подчеркнув их тесную связь с личностью субъекта. Данный подход позволяет рассматривать согласие на использование биологического материала как юридический факт, тяготеющий к сфере личного статуса, что имеет принципиальное значение для определения возможной коллизионной привязки.
В российской судебной практике аналогичная нормативная неопределенность прослеживается в постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 11 февраля 2025 г. № 6-П[19], принятом по делу о проверке конституционности положений законодательства о страховых пенсиях в связи с рождением детей после смерти родителя с использованием вспомогательных репродуктивных технологий. Конституционный Суд указал на отсутствие в действующем законодательстве системного регулирования последствий посмертной репродукции и признал, что формальное применение существующих норм без учета специфики соответствующих правоотношений приводит к нарушению конституционных прав. При этом Суд фактически зафиксировал правовой пробел, не затронув вопрос выбора применимого права, что подтверждает отсутствие в российской практике выработанного коллизионного подхода к согласию на посмертное использование биологического материала.
Таким образом, судебная практика свидетельствует не о разрешенности проблемы выбора применимого права к согласию на посмертное использование биологического материала, а, напротив, о ее нормативной и методологической «невидимости» в правоприменении. Суды фактически обходят коллизионный анализ, разрешая споры через призму внутреннего регулирования, императивных норм и публичного порядка. В условиях роста трансграничных репродуктивных практик такой подход приводит к фрагментации регулирования и снижению правовой определенности.
Отсутствие в судебной практике прямого выбора применимого права подтверждает необходимость доктринальной разработки и нормативного закрепления коллизионных подходов к согласию физического лица на посмертное использование биологического материала. Формирование предсказуемой коллизионной модели позволило бы заранее определить пределы автономии воли лица, соотношение личного закона умершего с императивными нормами государства осуществления медицинской процедуры и тем самым обеспечить большую устойчивость правового регулирования в трансграничных ситуациях.
В прикладном аспекте в условиях отсутствия специального коллизионного регулирования в российском законодательстве подход, предложенный автором, может использоваться в качестве ориентирующей доктринальной модели при толковании действующих норм и восполнении выявленных правовых пробелов с учетом императивных требований и публичного порядка Российской Федерации.
Заключение
Согласие физического лица на посмертное использование биологического материала представляет собой самостоятельный юридический факт, не совпадающий по своей правовой природе ни с наследственным распоряжением, ни с медицинским информированным согласием, что обусловливает необходимость его особой квалификации в МЧП.
Анализ возможных коллизионных привязок показывает, что территориальные критерии, такие как право места хранения биоматериала или место осуществления репродуктивной процедуры, не обеспечивают устойчивой и предсказуемой связи соответствующего волеизъявления с правовой системой и не отражают его личный характер.
Наиболее методологически обоснованным является подчинение действительности согласия на посмертное использование биологического материала личному закону умершего лица, поскольку именно он наилучшим образом соответствует природе репродуктивного волеизъявления как акта личной автономии.
Судебная практика зарубежных государств свидетельствует об отсутствии прямого коллизионного выбора применимого права к согласию на посмертное использование биоматериала. Споры в данной сфере, как правило, разрешаются судами на основе внутреннего регулирования и императивных норм государства форума, что подтверждает нормативную «невидимость» соответствующего юридического факта в правоприменении.
В условиях трансграничных репродуктивных правоотношений оптимальной моделью регулирования является расщеплённый статут, при котором действительность согласия определяется личным законом умершего лица, форма волеизъявления — правом, благоприятствующим признанию формы, а допустимость медицинской реализации согласия — императивными нормами права места осуществления процедуры с учетом оговорки о публичном порядке.
В целях повышения правовой определенности представляется целесообразным доктринальное и нормативное закрепление специального коллизионного подхода к определению применимого права к согласию физического лица на посмертное использование биологического материала.
При разработке соответствующих коллизионных норм целесообразно исходить из приоритета личного закона умершего лица с одновременным признанием пределов его действия, обусловленных применением сверхимперативных норм и оговорки о публичном порядке государства осуществления репродуктивной процедуры.
Библиографический список:
- Абросимова Е. А. «Хромающий родительский статус» как следствие заключения трансграничных договоров суррогатного материнства / Е. А. Абросимова, А. М. Сачек // Российское право: образование, практика, наука. – 2022. – № 1. – С. 17–24.
- Громова М. Г. Постмортальная репродукция в Израиле: между автономией воли и коллективным правом на воспроизводство / М. Г. Громова, М. А. Абакумов // Legal Bulletin. – 2025. – № 4. – С. 39–48.
- Дмитриева Г. К. Международное частное право : учебник / Г. К. Дмитриева. – М. : Норма, 2016. – 674 с.
- Крашенинников П. В. Наследственное право : учебник / П. В. Крашенинников. – 3-е изд. – М. : Статут, 2018. – 640 с.
- Лунц Л. А. Курс международного частного права. Общая часть / Л. А. Лунц. – М. : Спарк, 2002. – 977 с.
- Shakargy S. Choice of law for surrogacy agreements: In the in-between of status and contract / S. Shakargy // Journal of Private International Law. – 2020. – Vol. 16. – No. 1. – P. 138–162.
- Simana S. Creating life after death: Should posthumous reproduction be legally permissible without the deceased’s prior consent? / S. Simana // Journal of Law and the Biosciences. – 2018. – Vol. 5. – No. 2. – P. 329–354.
Информация об авторе:
Громова Мария Георгиевна – аспирант кафедры международного частного и гражданского права Московского государственного института международных отношений (университета) Министерства иностранных дел Российской Федерации (МГИМО МИД России), 119454, Россия, Москва, проспект Вернадского, 76
Information about the author:
Gromova Maria Georgievna – Postgraduate Researcher, Department of Private International Law and Civil Law, MGIMO University, Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation, Prospekt Vernadskogo 76, Moscow, 119454, Russia
[1] Абросимова Е. А. «Хромающий родительский статус» как следствие заключения трансграничных договоров суррогатного материнства / Е. А. Абросимова, А. М. Сачек // Российское право: образование, практика, наука. – 2022. – № 1. – С. 18.
[2] Embryonenschutzgesetz vom 13. Dezember 1990 (BGBl. I S. 2746), § 4, in der geltenden Fassung // Bundesministerium der Justiz : offizielle Gesetzesdatenbank [Электронный ресурс]. – URL: https://www.gesetze-im-internet.de/eschg/BJNR027460990.html (дата обращения: 07.05.2026).
[3] Human Fertilisation and Embryology Act 1990 (UK Public General Acts 1990, c. 37), Sch. 3 (Consent), as amended // Legislation.gov.uk : official UK legislation database [Электронный ресурс]. – URL: https://www.legislation.gov.uk/ukpga/1990/37/schedule/3 (дата обращения: 09.05.2026).
[4] Ley 14/2006, de 26 de mayo, sobre técnicas de reproducción humana asistida, BOE-A-2006-9292, art. 9, en su redacción vigente // Boletín Oficial del Estado : sitio oficial [Электронный ресурс]. – URL: https://www.boe.es/buscar/act.php?id=BOE-A-2006-9292 (дата обращения: 20.04.2026).
[5] Pennings G. Reproductive tourism as moral pluralism in motion. Journal of Medical Ethics, 2002, vol. 28, no. 6, P. 337.
[6] Крашенинников П. В. Наследственное право : учебник / П. В. Крашенинников. – 3-е изд. – М. : Статут, 2018. – С. 19-20.
[7] Федеральный закон от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» // СЗ РФ. 2011. № 48 (ч. I). Ст. 6723. Ст. 20.
[8] Simana S. Creating life after death: Should posthumous reproduction be legally permissible without the deceased’s prior consent? / S. Simana // Journal of Law and the Biosciences. – 2018. – Vol. 5. – No. 2. – P. 330.
[9] Громова М. Г. Постмортальная репродукция в Израиле: между автономией воли и коллективным правом на воспроизводство / М. Г. Громова, М. А. Абакумов // Legal Bulletin. – 2025. – № 4. – С. 40.
[10] Jennings v. Human Fertilisation and Embryology Authority : постановление Апелляционного суда Англии и Уэльса (Гражданская палата) от 18 февраля 2015 г. № 2015 EWCA Civ 116 (на англ. яз.) // Judiciary of England and Wales : официальный сайт судебной власти Англии и Уэльса [Электронный ресурс]. – URL: https://www.judiciary.uk/wp-content/uploads/2022/06/Jennings-v-HFEA-judgment-220622.pdf (дата обращения: 29.05.2026).
[11] Working Group on Parentage / Surrogacy: Report of the Fourth Meeting (7–11 April 2025) : Preliminary Document No. 1A. P. 3 [Электронный ресурс] // Hague Conference on Private International Law : официальный сайт. URL: https://assets.hcch.net/docs/8d89dc05-3303-49c9-b929-35d62a368fed.pdf (дата обращения: 30.04.2026).
[12] Дмитриева Г. К. Международное частное право : учебник / Г. К. Дмитриева. – М. : Норма, 2016. – С. 212.
[13] Лунц Л. А. Курс международного частного права. Общая часть / Л. А. Лунц. – М. : Спарк, 2002. – С. 188.
[14] Working Group on Parentage / Surrogacy: Report of the Fourth Meeting (7–11 April 2025) : Preliminary Document No. 1A. P. 3 [Электронный ресурс] // Hague Conference on Private International Law : официальный сайт. URL: https://assets.hcch.net/docs/8d89dc05-3303-49c9-b929-35d62a368fed.pdf (дата обращения: 30.04.2026).
[15] Shakargy S. Choice of law for surrogacy agreements: In the in-between of status and contract / S. Shakargy // Journal of Private International Law. – 2020. – Vol. 16. – No. 1. – P. 140-142.
[16] Jennings v. Human Fertilisation and Embryology Authority : постановление Апелляционного суда Англии и Уэльса (Гражданская палата) от 18 февраля 2015 г. № 2015 EWCA Civ 116 (на англ. яз.) // Judiciary of England and Wales : официальный сайт судебной власти Англии и Уэльса [Электронный ресурс]. – URL: https://www.judiciary.uk/wp-content/uploads/2022/06/Jennings-v-HFEA-judgment-220622.pdf (дата обращения: 29.04.2026).
[17] Re Gray [Электронный ресурс] : решение Верховного суда Квинсленда (Австралия) // Australasian Legal Information Institute : сайт. URL: https://classic.austlii.edu.au/au/journals/UQLawJl/2001/10.pdf (дата обращения: 08.05.2026).
[18] Yearworth v. North Bristol NHS Trust : решение Апелляционного суда Англии и Уэльса от 30 июня 2009 г. № EWCA Civ 654 (на англ. яз.) // British and Irish Legal Information Institute (BAILII) : официальный правовой информационный ресурс [Электронный ресурс]. – URL: https://www.bailii.org/ew/cases/EWCA/Civ/2009/654.html (дата обращения: 08.05.2026).
[19] Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 11 февраля 2025 г. № 6-П [Электронный ресурс] // КонсультантПлюс: справ.-правовая система. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_498341/ (дата обращения: 17.05.2026).
