Вопрос о пределах осуществления государством юрисдикции остается важнейшим в теории и практике международного уголовного права. Традиционно право государств на установление своей юрисдикции основывается на связи суверена с преступным деянием. В зависимости от оснований такой связи выделяют территориальный, персональный, защитный и универсальный принципы. Предметом данного исследования является пассивный персональный принцип, позволяющий государству осуществлять юрисдикцию на основании национальной принадлежности потерпевшего. Данный принцип становится предметом критики в связи с недостаточной обоснованностью связи преступного деяния с государством гражданства жертвы, отсутствием превентивного характера и возможными злоупотреблениями его применения. Однако включение пассивного персонального принципа в ключевые международные договоры, направленные на борьбу с терроризмом, организованной преступностью и коррупцией, а также его закрепление в Конвенции против киберпреступности свидетельствуют о его возрастающей нормативной значимости. Целью настоящего исследования является последовательный анализ применения пассивного персонального принципа в международных договорах, а также критическая оценка аргументов, представленных в доктрине против его использования. Автором предпринята попытка опровергнуть тезис о его несоответствии целям уголовного права, а также выявить причины недостаточной разработанности данного вопроса в отечественной доктрине.
Ключевые слова: юрисдикция, международное уголовное право, пассивный персональный принцип установления юрисдикции, терроризм, коррупция, кибербезопасность
The passive personality principle in international law
Abstract: The issue of the limits of state jurisdiction remains crucial in the theory and practice of international criminal law. Traditionally, the right of states to establish their jurisdiction is based on the connection between the sovereign and the criminal act. Depending on the grounds for such a connection, the following principles are distinguished: territorial, personal, protective, and universal. The subject of this study is the passive personal principle, which allows a state to exercise jurisdiction on the basis of the nationality of the victim. This principle has been criticized for the insufficient justification of the connection between the criminal act and the state of citizenship of the victim, the lack of a preventive nature, and the possible abuse of its application. However, the inclusion of the passive personal principle in key international treaties aimed at combating terrorism, organized crime, and corruption, as well as its enshrinement in the Convention on Cybercrime, testify to its growing normative significance. The purpose of this study is to provide a systematic analysis of the application of the passive personal principle in international treaties, as well as a critical assessment of the arguments presented in the doctrine against its use. The author attempts to refute the thesis of its inconsistency with the objectives of criminal law, as well as to identify the reasons for the insufficient development of this issue in domestic doctrine.
Keywords: jurisdiction, international criminal law, passive personality principle, terrorism, corruption, cybersecurity.
Важнейшим вопросом международного уголовного права является установление юрисдикции. В доктрине выделяют два основных подхода в данной области[1]. Первый подход, исторически связанный с решением Постоянной палаты международного правосудия по делу Lotus (1927 г.)[2], базируется на разрешительном принципе: государство может осуществлять юрисдикцию, если только не существует запрещающей нормы об обратном. Второй подход основан на запретительном принципе: государство может осуществлять свою юрисдикцию только на основании «тех норм, которые являются общепризнанными, а предусматривать собственные правила, выходящие за пределы широкого международного консенсуса, не может»[3]. Такой подход требует от государств обосновывать свое право установить юрисдикцию, доказывая связь между деянием и интересами государства.
Классическим примером такой связи является территория, на которой было совершено преступление[4], однако это не единственный фактор, определяющий интерес государства. Седрик Рейнгарт отмечает, что связь может определяться, исходя из таких признаков государства как население или его публичная власть[5]. Однако, даже при наличии доказанной связи между интересом государства и совершенным деянием, законность осуществления юрисдикции в соответствии с международным правом может зависеть от ущерба, причиненного другим суверенам[6].
Так, среди принципов установления юрисдикции классическим и основополагающим является территориальный. Согласно данному принципу юрисдикция государства распространяется на действия, которые были совершены в пределах его территории. Среди иных юрисдикционных принципов также выделяют персональный, защитный и универсальный. Персональный принцип установления юрисдикции делится на активный (по национальной принадлежности преступника) и пассивный (по национальной принадлежности потерпевшего). Предметом данного исследования является именно пассивный персональный принцип в связи с активной его критикой в зарубежной доктрине. Отмечалось, что он «исторически был более спорным, чем территориальный принцип или активный персональный принцип»[7].
В соответствии с пассивным персональным принципом государство вправе осуществлять свою юрисдикцию на основании того, что преступление было совершено против гражданина этого государства. Комиссия международного права в отчете от 2006 года[8]отметила, что государства в национальном законодательстве государства сферу применения данного принципа перечнем наиболее тяжких преступлений, среди которых, в частности, терроризм. В юридической доктрине также выделяют такие ограничения как требование отказа государства, которое могло бы установить свою юрисдикцию на основании территориального принципа[9], принцип двойной криминализации, применение данного принципа только в отношении преступлений, предусматривающих минимальную меру наказания[10].
Автор предлагает последовательно проанализировать использование пассивного персонального принципа в международных договорах, а также его критику, представленную преимущественно в зарубежной литературе, и оценить ее обоснованность, а также выявить причины неразработанности данного вопроса в отечественной доктрине.
Так, отмечается, что использование пассивного персонального принципа стало обычным для международных договоров о борьбе с терроризмом[11]. Примерами его установления являются, в частности, Международная конвенция о борьбе с бомбовым терроризмом (принята резолюцией 52/164 Генеральной Ассамблеи от 16 декабря 1997 года[12]), Международная конвенция о борьбе с финансированием терроризма (принята резолюцией 54/109 Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1999 года[13]), и Международная конвенция о борьбе с актами ядерного терроризма (принята резолюцией 59/290 Генеральной Ассамблеи от 13 апреля 2005 года[14]). Для данных актов характерно закрепление территориального и активного персонального принципов в качестве основных наряду с закреплением возможности государств установить свою юрисдикцию на основании иных юрисдикционных принципов, среди которых – пассивный персональный[15].
Помимо борьбы с терроризмом возможность применения анализируемого принципа была также установлена применительно к иным объектам правоотношений. Так, статья 15 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности (принята резолюцией 55/25 Генеральной Ассамблеи от 15 ноября 2000 года[16]) закрепила возможность государств установить свою юрисдикцию в отношении любого преступления, которое совершено против гражданина этого государства[17]. Конвенция ООН против коррупции (принята резолюцией 58/4 Генеральной Ассамблеи от 31 октября 2003 года[18]) (далее — Конвенция против коррупции)[19] в статье 42 также устанавливает возможность применения принципа пассивной юрисдикции[20]. При этом Э. Шер-Цагир отмечает, что возможность применения анализируемого принципа в соответствии с Конвенцией против коррупции может рассматриваться как частное проявление защитного принципа установления юрисдикции, поскольку объект ее регулирования тесно связан с ключевыми интересами государства[21].
Иным примером использования пассивного персонального принципа стала принятая в 2024 году Конвенция против киберпреступности[22]. Посвященная вопросам юрисдикции статья 22 данного документа установила наряду с территориальным принципом возможность установления пассивного персонального, что подверглось критике в зарубежной доктрине по причине отсутствия ограничительных условий, присущих данному принципу[23].
Исторически спор относительно пассивного персонального принципа заключался в том, является ли гражданство жертвы достаточным основанием для установления юрисдикции[24]. В частности, отмечается, что пассивный персональный принцип нарушает суверенитет государств, которые имеют более непосредственное отношение к преступлению, чем государство национальной принадлежности потерпевшего, то есть государств, которые могут установить юрисдикцию на основании территориального или активного персонального принципов. Автор не может согласиться с данным аргументом. Правомерность и обоснованность интереса государства гражданства жертвы вытекает из нарушения прав его гражданина. Кроме того, необходимо отметить, что в приведенных примерах территориальный принцип по-прежнему является основным и позволяет разрешить коллизию юрисдикций с учетом интересов всех затронутых государств.
Также критики анализируемого принципа отмечают, что использование пассивного принципа в международном договоре представляет собой неограниченное расширение пределов юрисдикции государств, являющееся новеллой в регулировании. Однако исторически основным юрисдикционным принципом был именно персональный, и только в XVII веке территориальный принцип приобрел особое значение[25]. Контраргументом также может выступить отмечаемая в доктрине производная от защитного природа пассивного персонального принципа[26], подтверждающая историческую укорененность достаточности связи преступления с государством гражданства жертвы в качестве основания осуществления юрисдикции. Кроме того, пассивный персональный принцип может являться частным случаем территориального принципа, одним из проявлений которого является возможность государства распространить свою юрисдикцию на преступление, последствия которого затронули данное государство. Автор также не согласен с суждениями о возможности неограниченного применения пассивного персонального принципа. Обязательства из международных договоров, устанавливающих данный принцип, предполагают признание государствами указанных в договоре деяний уголовными правонарушениями в соответствии со своим внутренним законодательством[27], что представляет собой требование двойной криминализации, являющееся одним из ограничительных условий, присущих данному принципу. При этом отмечаем, что требование двойной криминализации, в целом, представляется избыточным, поскольку самой целью пассивного персонального принципа является защита государством своих граждан и интересов вне зависимости от того, являются ли посягающие на них деяния преступными в иностранном государстве[28]. Помимо указанного требования, перечни деяний, подлежащих криминализации в соответствии с такими международными договорами, закрыты и в силу самой природы универсального регулирования представляют собой списки наиболее общественно опасных правонарушений, требующих консолидированного международного реагирования.
Также в качестве аргумента против использования пассивного персонального принципа Седрик Рейнгарт отмечает отсутствие превентивной функции[29]. Это объясняется тем, что данный принцип лишает лиц, совершающих противоправное деяние, возможности осознавать, что их поведение является преступным, поскольку применимая норма уголовного права будет зависеть от национальной принадлежности потерпевшего, обычно не известной преступнику. Однако данный аргумент представляется нерелевантным в контексте универсального уровня регулирования. Как было отмечено выше, деяния, требование криминализации которых установлено международным договором, представляют собой наиболее опасные преступления. Незнание лица о преступном характере совершенного им деяния маловероятно и не может служить основанием для освобождения от ответственности.
Доннедье де Вабр подчеркивал, что применение пассивного персонального принципа усиливает противоречия государств по вопросам установления юрисдикции[30]. Нам представляется, что проблема конкуренции юрисдикций государств не может служить аргументом против использования пассивного персонального принципа, поскольку задача правовой системы состоит не в полном устранении всех коллизий, а в разработке механизмов их разрешения. Лишение государства, у которого есть правомерный интерес, законного права осуществить юридисдикцию не может рассматриваться как способ разрешения противоречий в данной области.
Таким образом, основные представленные в доктрине аргументы против пассивного персонального принципа установления юрисдикции представляются необоснованными. В связи с чем автор допускает, что низкую разработанность вопроса применения данного принципа в отечественной доктрине можно объяснить отсутствием проблематики. Пассивный персональный принцип воспринят отечественными юристами как классический юрисдикционный принцип, что минимизирует необходимость в дискуссии о его легитимности. Дополнительно отмечаем, что непринятие использования пассивного персонального принципа со стороны стран англосаксонской правовой семьи можно связать с ролью территориального принципа в их правовой традиции. Отмечается, что это связано со строгими стандартами и правилами доказывания в уголовном процессе, а также с карательной функцией уголовного права, которая превалирует над превентивной в странах данной правовой семьи. При таком подходе преступные деяния рассматриваются как преступления против территориального суверенитета, а следовательно деяния, совершенные за границей, являются преступлениями против территории, на которой был совершен один из ее составных элементов[31].
Таким образом, проведенный анализ использования пассивного персонального принципа установления юрисдикции в современной международно-правовой практике, в особенности в актах, направленных на борьбу с терроризмом, транснациональной организованной преступностью и коррупцией, позволяет сделать вывод о поступательном расширении его использования. Критика, представленная преимущественно в зарубежной доктрине, рассматривающая принцип как нарушающий суверенитет или лишенный превентивной функции, представляется недостаточно обоснованной. Автор статьи демонстрирует, что интерес государства гражданства жертвы является правомерным и вытекает из нарушения прав его гражданина. Кроме того, его использование на универсальном уровне не является новеллой в регулировании и сохраняет присущие принципу ограничительные условия, а также выполняет превентивную функцию. Низкая разработанность вопроса пассивного персонального принципа в отечественной доктрине может быть объяснена отсутствием проблематики, что, по нашему мнению, является следствием его естественного принятия и восприятия как классического юрисдикционного принципа, применение которого может быть расширено. Однако, принимая во внимание несогласие с данной позицией в зарубежной доктрине, представляется важным исследовать пассивный персональный принцип с целью поддержания научного диалога, результатом которого должно стать формирование верного представления об анализируемом вопросе.
Библиографический список
1.Додонов В. Н. Сравнительное уголовное право. Общая часть. Монография. Издательство «Юрлитинформ». М., 2009. 448 с.
2.Татаринов М.К. Правовые основы разрешения коллизий уголовных юрисдикций: 5.1.4 — диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва, 2023. 297 с.
3.Bassiouni, M. International Terrorism and Political Crimes. 1975. 620 p.
4.Buxbaum, H.L. Territory, Territoriality and the Resolution of Jurisdictional Conflict. 2009. 635 p.
5.Donnedieu de Vabres, H. Les principes modernes du droit pénal international [Modern principles of international criminal law]. P. 170.
6.McCarthy, J. G. The passive personality principle and its use in combatting international terrorism. Fordham International Law Journal, 13(3). 1989. P. 298-327.
7.Ramsey, M.D. Escaping «International Comity». Iowa Law Review, v. 83. 1998. 920 p.
8.Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). Oxford University Press. 2015. 272 p.;
9.Scher-Zagier, E. Jurisdictional creep: The UN Cybercrime Convention and the expansion of passive personality jurisdition. Yale Journal of Law & Technology, 27(1). 2025. P. 327-389.
10.Watson, G. R. The passive personality principle. Texas International Law Journal, 28(1). 1993. 46 p.
Информация об авторе:
Божко Лада Владимировна — бакалавр юриспруденции со знанием иностранных языков, студент 2 курса магистратуры по направлению «Международное, частное и публичное право» МГИМО МИД России, юрист отдела сопровождения корпоративного бизнеса и банковской деятельности АО «Райффайзенбанк».
Information about the author:
Bozhko Lada Vladimirovna — Bachelor of Law with knowledge of foreign languages, second-year student of the Master’s program in International, Private and Public Law at MGIMO University of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation, lawyer in the Corporate Business and Banking Support Department of Raiffeisenbank JSC.
Иллюстрация подготовлена с помощью ИИ
[1] Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). Oxford University Press. 2015. P. 44; Татаринов М.К. Правовые основы разрешения коллизий уголовных юрисдикций: 5.1.4 — диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва, 2023. С.132.
[2] The «Lotus» Case, 7 September 1927. PCIJ A., No. 10. 1927.
[3] Татаринов М.К. Правовые основы разрешения коллизий уголовных юрисдикций. С.133
[4] Buxbaum, H.L. Territory, Territoriality and the Resolution of Jurisdictional Conflict. 2009. P. 632.
[5] Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). 2015. P. 39.
[6] Ramsey, M.D. Escaping «International Comity». Iowa Law Review, v. 83. 1998. P. 922.
[7] The Restatement (Fourth) of the Foreign Relations Law of the United States. The American Law Institute. § 411 cmt. a; Report of the International Law Commission to the General Assembly, 2006, U.N. GAOR Supp. No. 10, at 522, U.N. Doc. A/61/10.
[8] Report of the International Law Commission to the General Assembly, 2006, U.N. GAOR Supp. No. 10, at 524 n. 23, U.N. Doc. A/61/10.
[9] McCarthy, J. G. The passive personality principle and its use in combatting international terrorism. Fordham International Law Journal, 13(3). 1989. P. 24.
[10] Watson, G. R. The passive personality principle. Texas International Law Journal, 28(1). 1993. P. 23.
[11] McCarthy J. G. The passive personality principle and its use in combatting international terrorism. Fordham International Law Journal. P. 308.
[12] G.A. Res. 52/164, International Convention for the Suppression of Terrorist Bombings (Dec. 16, 1997).
[13] G.A. Res. 54/109, International Convention for the Suppression of the Financing of Terrorism (Dec. 9, 1999).
[14] G.A. Res. 59/290, International Convention for the Suppression of Acts of Nuclear Terrorism (Apr. 13, 2005).
[15] See, International Convention for the Suppression of Terrorist Bombings, art. 6; International Convention for the Suppression of the Financing of Terrorism, art. 7; International Convention for the Suppression of Acts of Nuclear Terrorism, art. 9.
[16] G.A. Res. 55/25, United Nations Convention Against Transnational Organized Crime (Nov. 15, 2000).
[17] United Nations Convention Against Transnational Organized Crime, art. 15.
[18] G.A. Res. 58/4, United Nations Convention Against Corruption (Oct. 31, 2003).
[19] United Nations Convention Against Corruption, Oct. 31, 2003, 2349 U.N.T.S. 41.
[20] United Nations Convention Against Corruption, art. 42.
[21] Scher-Zagier, E. Jurisdictional creep: The UN Cybercrime Convention and the expansion of passive personality jurisdition. Yale Journal of Law & Technology, 27(1). 2025. P. 364.
[22] Полное название конвенции — Конвенция Организации Объединенных Наций против киберпреступности; укрепление международного сотрудничества в борьбе с определенными преступлениями, совершаемыми с использованием информационно-коммуникационных систем, и в обмене доказательствами в электронной форме, относящимися к серьезным преступлениям. См.: U.N. Convention against Cybercrime; Strengthening International Cooperation for Combating Certain Crimes Committed by Means of information and Communications Technology systems and for the sharing of evidence in electronic form of serious Crimes, Dec. 24, 2024, U.N. Doc. A/RES/79/243, https://docs.un.org/ru/A/RES/79/243.
[23] Scher-Zagier, E. Jurisdictional creep: The UN Cybercrime Convention and the expansion of passive personality jurisdition. P. 366
[24] The Restatement (Fourth) of the Foreign Relations Law of the United States. The American Law Institute. § 30(2); Bassiouni, M. International Terrorism and Political Crimes. 1975. P. 382.
[25] Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). 2015. P. 50.
[26] Додонов В. Н. Сравнительное уголовное право. Общая часть. Монография. Издательство «Юрлитинформ». М., 2009. С. 128.
[27] See, International Convention for the Suppression of Terrorist Bombings, art. 4; International Convention for the Suppression of the Financing of Terrorism, art. 4; International Convention for the Suppression of Acts of Nuclear Terrorism, art. 5; U.N. Convention Against Transnational Organized Crimes, art. 5, 6, 8, 23; U.N. Convention Against Corruption, art. 15–25; U.N. Convention against Cybercrime, art. 4.
[28] Татаринов М.К. Правовые основы разрешения коллизий уголовных юрисдикций. С.147.
[29] Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). 2015. P. 110.
[30] Donnedieu de Vabres, H. Les principes modernes du droit pénal international [Modern principles of international criminal law]. P. 170.
[31] Ryngaert, C. M. J. Jurisdiction in international law (2nd ed.). 2015. P. 62.
