Статья исследует правовые последствия запрета зарубежной занятости граждан КНДР, введенного резолюцией Совета Безопасности ООН 2397 (2017), для положения самих работников. Показано, что резолюция закрывает легальный трудовой канал, но не регулирует условия пребывания лиц, которые к моменту ее принятия уже находились за рубежом, и не создает механизма контроля за их положением в переходный период. Образовавшийся пробел на практике заполняется моделью, при которой граждане КНДР получают статус обучающихся профессиональных образовательных организаций и проходят производственную практику у российских работодателей. Автор сопоставляет фактические условия этой модели с индикаторами принудительного труда Международной организации труда и приходит к выводу, что образовательная форма выводит фактическую занятость из-под контроля сразу трех институтов: трудовой инспекции, миграционных органов и предусмотренного самой резолюцией санкционного комитета. Показано, что предусмотренный резолюцией механизм индивидуальных изъятий структурно не рассчитан на регулирование трудовой миграции такого масштаба. Обязанность устранить пробел защиты возлагается на государство территориальной юрисдикции независимо от исхода обсуждения санкционного режима на уровне ООН. Предложено закрепить в российском законодательстве об образовании предельный объем производственной практики и правило об обязательном заключении трудового договора при его превышении.
Ключевые слова: права трудящихся-мигрантов; принудительный труд; Конвенция МОТ № 29; резолюция Совета Безопасности ООН 2397; КНДР; производственная практика; трудовые отношения; пробел международно-правовой защиты.
The rights of DPRK labour migrants: a gap in international protection and the limits of its domestic remedy
Abstract. The article examines the consequences, for the workers themselves, of the ban on foreign employment of DPRK nationals introduced by UN Security Council resolution 2397 (2017). The resolution closes the lawful labour channel but does not regulate the situation of persons already abroad at the time of its adoption and provides no mechanism for monitoring their conditions during the transition period. In practice this gap is filled by a model under which DPRK nationals are enrolled as students of vocational institutions and undergo practical training at Russian enterprises. The author compares the actual conditions of this model against the ILO indicators of forced labour and concludes that the educational form removes the underlying employment from the oversight of three institutions at once: labour inspection, migration authorities, and the sanctions committee established by the resolution itself. The individual-exemption mechanism provided by the resolution is shown to be structurally unsuited to labour migration of this scale. The duty to close the protection gap falls on the receiving state regardless of the outcome of the sanctions debate at the UN level. The article proposes a statutory cap on practical training hours and a mandatory employment contract requirement once that cap is exceeded.
Keywords: labour migrant rights; forced labour; ILO Convention No. 29; UN Security Council resolution 2397; DPRK; practical training; employment relations; gap in international protection.
Введение
В 2017 году Совет Безопасности ООН в ответ на ракетно-ядерные испытания КНДР запретил государствам выдавать новые разрешения на работу гражданам этой страны, а год спустя обязал репатриировать всех уже находящихся за рубежом граждан КНДР, получающих доход[1]. Резолюция решала одну задачу: перекрыть источник валютных поступлений, связанных с оружейной программой. Она не отвечала на другой вопрос, тоже требующий ответа: что происходит с десятками тысяч человек, которые к моменту принятия резолюции уже работали за рубежом, если государство их пребывания не проводит немедленную и полную репатриацию. По оценке, приводимой в специальной литературе, только в России в отдельные периоды находилось свыше тридцати тысяч граждан КНДР, занятых преимущественно в строительстве[2]. Резолюция не содержит механизма контроля за условиями их пребывания на переходный период и не возлагает на принимающее государство обязанностей по проверке этих условий. Это не изъян юридической техники: мандат резолюции ограничен нераспространением оружия, и вопросы защиты трудовых прав в него попросту не входят.
На практике образовавшуюся нишу заполнила замещающая модель. Граждане КНДР получают в России статус обучающихся профессиональных образовательных организаций и проходят производственную практику у российских хозяйствующих субъектов, а вознаграждение проводится через образовательную организацию под видом стипендии. Настоящая статья ставит вопрос иначе, чем принято его формулировать в санкционной литературе: не только совместима ли эта модель с резолюцией, но и кто отвечает за условия труда людей, которых резолюция лишила легального статуса, не предложив взамен никакого механизма их защиты. Анализ строится на типовой договорной документации, применяемой в рассматриваемой сфере, и на индикаторах принудительного труда Международной организации труда.
1. Обязательность резолюции и судьба прямого трудового канала
Государства — члены ООН обязаны подчиняться решениям Совета Безопасности, принятым на основании главы VII Устава, и такие решения имеют приоритет перед обязательствами по любому другому международному соглашению[3]. Эта норма не оставляет государствам пространства для выборочного исполнения: обязательность решения не зависит от того, насколько оно устраивает адресата[4][5]. Пункт 17 резолюции 2375 (2017) запретил выдачу гражданам КНДР новых разрешений на работу[6], а пункт 8 резолюции 2397 (2017) потребовал репатриации всех получающих доход граждан КНДР не позднее 22 декабря 2019 года[7]. Россия голосовала за оба акта и имплементирует санкции против КНДР указами Президента[8].
У России при этом есть то, чего нет у большинства государств, столкнувшихся с той же проблемой: действующая двусторонняя договорная база под легальную трудовую миграцию. Соглашение 2007 года предусматривает привлечение северокорейских работников на основании обычных трудовых договоров с распространением на них российского трудового законодательства[9], а Договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве 2024 года закрепляет намерение сторон развивать экономическое сотрудничество[10]. Ни один из этих актов не отменен. Их применение приостановлено пунктом 8 резолюции 2397: обязательство перед Советом Безопасности имеет приоритет перед двусторонним договором. Прямой, юридически чистый канал существует, но недоступен. Замещающая модель родилась не потому, что стороны не имели правомерной альтернативы, а потому что имеющаяся альтернатива оказалась заблокирована.
2. Правовая квалификация модели: практика или трудовые отношения
Российское право допускает работу иностранных обучающихся без разрешения на работу только при очной форме обучения[11], а производственную практику в пределах учебного плана трудовой деятельностью не считает[12]. Договор об оказании образовательных услуг, используемый в рассматриваемой модели, прямо исключает заключение трудового договора и оформляет вознаграждение как меры материального стимулирования, проходящие через образовательную организацию.
Формальная законность этой конструкции держится на одном условии: практика должна оставаться практикой, то есть не выходить за пределы учебного плана. Часть 2 статьи 15 Трудового кодекса РФ запрещает договоры, которые лишь по названию не являются трудовыми, а статья 19.1 позволяет судам переквалифицировать такие отношения[13]. Пленум Верховного Суда РФ ориентирует на признаки личного выполнения работы, подчинения графику принимающей организации и регулярных выплат, составляющих основной доход лица, а неустранимые сомнения предписывает толковать в пользу трудовых отношений[14]. Там, где занятость обучающегося фактически равна полной рабочей неделе при очно-заочной форме обучения, а размер выплат зависит от производственных показателей, это уже не практика в учебном смысле. По пункту 2 статьи 170 Гражданского кодекса РФ такая сделка признается притворной с применением к сторонам правил о том договоре, который они в действительности имели в виду[15], то есть трудового договора со всеми вытекающими из него обязанностями принимающей организации, включая риск административной ответственности по статье 18.15 КоАП РФ[16]. Форма не спасает содержание: если по существу перед нами полная занятость, право обращается с ней как с полной занятостью независимо от того, как назван документ.
3. Пробел защиты прав трудящихся-мигрантов
Юридическая переквалификация отношений в трудовые решает проблему на бумаге, но не отвечает на практический вопрос: кто в действительности проверяет условия, в которых находятся эти люди, пока переквалификации не произошло. Ответ складывается из трех институтов, и ни один из них к рассматриваемой модели неприменим.
Государственная инспекция труда контролирует трудовые отношения. Пока договор оформлен как образовательный, формального повода для проверки нет: с точки зрения документов перед инспекцией не работник, а обучающийся на практике. Миграционные органы контролируют законность пребывания и в этом смысле претензий к обучающимся по студенческой визе не имеют: с точки зрения миграционного статуса все оформлено верно. Наконец, санкционный контроль, установленный самой резолюцией 2397, интересуется единственным вопросом: репатриирован человек или нет, а не условиями, в которых он находится до репатриации либо взамен нее. Совпадение этих трех обстоятельств означает, что за условиями труда конкретного человека в моменте не следит никто: ни одно из трех оснований для контроля к его положению формально не подходит.
Насколько этот пробел значим, показывает сопоставление с индикаторами принудительного труда, которые Международная организация труда вывела из определения статьи 2 Конвенции № 29[17]: работа под угрозой наказания, на которую лицо не предложило себя добровольно. Практический перечень признаков, которыми пользуются трудовые инспекторы и правоохранители при выявлении таких случаев, включает удержание заработка через посредника, ограничение свободы передвижения и работодателя, а также условия труда, не отвечающие установленным нормам[18]. В рассматриваемой модели присутствуют по меньшей мере три из них в прямом виде: вознаграждение не поступает работнику напрямую, а проходит через образовательную организацию с удержанием комиссии; смена места практики без выезда из Российской Федерации для обучающегося невозможна; гарантии охраны труда и обязательного страхования от несчастных случаев на производстве, обязательные для полноценных трудовых отношений, на статус практиканта не распространяются. Речь не о том, что каждый конкретный случай образует принудительный труд в уголовно-правовом смысле, а о том, что модель как таковая создает условия, при которых наличие этих признаков невозможно ни исключить, ни проверить, поскольку проверять их формально некому.
Универсальные стандарты защиты трудящихся-мигрантов не ставятся в зависимость от гражданства или иммиграционного статуса лица[19]. Резолюция 2397 не отменяет этого принципа и не намеревалась его отменять: она регулирует межгосударственные отношения по поводу санкций, а не индивидуальный статус конкретного человека. Именно поэтому обязанность заполнить пробел, оставленный резолюцией, лежит не на Совете Безопасности, чей мандат этого вопроса не касается, а на государстве территориальной юрисдикции, под властью которого эти люди фактически находятся.
4. Почему решение возможно только на национальном уровне
Сама резолюция 2397 допускает изъятия: репатриация не требуется, если она противоречит национальному законодательству или международному праву, а также если Комитет, учрежденный резолюцией 1718 (2006), примет решение в отношении конкретного лица[20]. На первый взгляд это готовый путь легализации. При ближайшем рассмотрении он таким путем быть не может: формулировка «в отношении конкретного лица» означает рассмотрение персонального случая, а не категории или проекта, и решения Комитета принимаются консенсусом всех его членов, включая государства, добивавшихся принятия самой резолюции. Подать и провести через консенсусную процедуру тысячи индивидуальных обращений при масштабе миграции, который приводится в литературе[21], неосуществимо ни организационно, ни политически. Доклады Группы экспертов Комитета 1718 действительно фиксировали использование учебных и стажировочных статусов для сохранения занятости граждан КНДР в разных государствах[22], но ни в одном случае это не было результатом успешного обращения к процедуре изъятий: обходные модели возникали именно потому, что формальная процедура непригодна для регулирования миграции такого масштаба.
Отсюда следует практический вывод: инструмент, реально закрывающий пробел защиты, должен работать независимо от исхода обсуждения на уровне ООН, а значит должен находиться в руках самой России. Таким инструментом может стать норма, закрепляющая в статье 13 Федерального закона «Об образовании в Российской Федерации» и в Положении о практической подготовке предельный объем практики относительно учебного плана и правило о том, что его превышение требует заключения трудового договора[23]. Действие этой нормы не зависит от решения Комитета 1718. Если санкционный режим в обозримом будущем не изменится, норма не оставляет серой зоны: принимающая организация обязана либо удержать практику в границах учебного плана, либо оформить трудовые отношения, которые для граждан КНДР по-прежнему юридически недостижимы, а значит полная занятость под видом обучения попросту прекращается. Если же со временем часть проектов получит легализацию через изъятие Комитета либо иной пересмотр применения резолюции, та же норма обеспечит, что легализованная занятость с первого дня оформляется как трудовые отношения с полагающимися гарантиями, а не воспроизводит нынешнюю непрозрачную схему в новых декорациях. В обоих случаях результат один: положение работника перестает зависеть от того, что происходит в Совете Безопасности.
Заключение
Проведенный анализ приводит к трем выводам. Во-первых, резолюция 2397 закрывает легальный трудовой канал, но не регулирует положение лиц, оставшихся за рубежом, и не создает механизма контроля за условиями их пребывания: это не результат конкретного политического выбора, а следствие узкого мандата резолюции, ограниченного вопросами нераспространения. Во-вторых, образовавшийся пробел на практике заполнен моделью, которая выводит фактическую занятость из-под контроля трудовой инспекции, миграционных органов и санкционного комитета одновременно, и по своим фактическим признакам приближается к индикаторам принудительного труда, выработанным Международной организацией труда. В-третьих, единственный формально предусмотренный резолюцией путь легализации — индивидуальные изъятия Комитета 1718 — структурно не рассчитан на регулирование миграции подобного масштаба и не может считаться работающим решением.
Из этого следует, что обязанность закрыть пробел защиты лежит на государстве территориальной юрисдикции и не может быть поставлена в зависимость от исхода обсуждения санкционного режима в Совете Безопасности. Закрепление в российском законодательстве об образовании предельного объема производственной практики и правила об обязательном трудовом договоре при его превышении отвечает этому требованию: оно работает вне зависимости от того, изменится ли позиция Комитета 1718, и в обоих случаях устраняет ту непрозрачность, из-за которой условия труда конкретных людей сегодня оказались вне чьего-либо контроля.
Библиографический список
1. Абашидзе А.Х. (отв. ред.) Международная защита прав человека : учебник. М.: РУДН, 2020. 466 с.
2. Довгань Е.Ф. Обязательность резолюций Совета Безопасности ООН в контексте принципа невмешательства во внутренние дела государств // Белорусский журнал международного права и международных отношений. 2004. № 1. С. 3–10.
3. Ланьков А.Н. Северокорейские рабочие в России: критерии отбора и мотивация работников // Вестник Санкт-Петербургского университета. Международные отношения. 2020. Т. 13. Вып. 2. С. 206–224.
4. Международное право : учебник для аспирантов / под ред. А.Х. Абашидзе. 2-е изд., испр. и доп. М.: РУДН, 2022. 505 с.
Информация об авторе
Адучиев Алдар Хонгорович, выпускник бакалавриата Юридического института Российского университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы (РУДН). Адрес: 117198, г. Москва, ул. Миклухо-Маклая, д. 6.
Information about the author:
Aduchiev Aldar Khongorovich, bachelor’s degree graduate of the Law Institute of the Patrice Lumumba Peoples’ Friendship University of Russia (RUDN). Address: 117198, Moscow, st. Miklouho-Maklaya, 6.
Изображение сгенерировано нейросетью Open AI
[1]Резолюция Совета Безопасности ООН 2397 (2017) от 22 декабря 2017 г. S/RES/2397 (2017). П. 8. Организация Объединенных Наций : офиц. сайт. URL: https://docs.un.org/ru/S/RES/2397(2017) (дата обращения: 16.07.2026).
[2]Ланьков А.Н. Северокорейские рабочие в России: критерии отбора и мотивация работников // Вестник Санкт-Петербургского университета. Международные отношения. 2020. Т. 13. Вып. 2. С. 208–210.
[3]Устав Организации Объединенных Наций (принят в г. Сан-Франциско 26.06.1945). Ст. 25, 103 // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами. Вып. XII. М., 1956. С. 14–47.
[4]Международное право : учебник для аспирантов / под ред. А.Х. Абашидзе. 2-е изд., испр. и доп. М.: РУДН, 2022. С. 96–104.
[5]Довгань Е.Ф. Обязательность резолюций Совета Безопасности ООН в контексте принципа невмешательства во внутренние дела государств // Белорусский журнал международного права и международных отношений. 2004. № 1. С. 4–5.
[6]Резолюция Совета Безопасности ООН 2375 (2017) от 11 сентября 2017 г. S/RES/2375 (2017). П. 17. Организация Объединенных Наций : офиц. сайт. URL: https://docs.un.org/ru/S/RES/2375(2017) (дата обращения: 16.07.2026).
[7]Резолюция Совета Безопасности ООН 2397 (2017) (см. сноску 1).
[8]Указ Президента РФ от 14.10.2017 № 484 «О мерах по выполнению резолюции Совета Безопасности ООН 2321 от 30 ноября 2016 г.» // Официальный интернет-портал правовой информации. Номер опубликования: 0001201710160039. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001201710160039 (дата обращения: 16.07.2026).
[9]Федеральный закон от 28.11.2009 № 299-ФЗ «О ратификации Соглашения между Правительством Российской Федерации и Правительством Корейской Народно-Демократической Республики о временной трудовой деятельности граждан одного государства на территории другого государства» (Соглашение подписано в г. Москве 31 августа 2007 г.). СПС «ГАРАНТ». URL: http://base.garant.ru/12171215/ (дата обращения: 16.07.2026).
[10]Федеральный закон от 09.11.2024 № 374-ФЗ «О ратификации Договора о всеобъемлющем стратегическом партнерстве между Российской Федерацией и Корейской Народно-Демократической Республикой» (Договор подписан в г. Пхеньяне 19 июня 2024 г., вступил в силу 4 декабря 2024 г.) // Официальный интернет-портал правовой информации. Номер опубликования: 0001202411090007. URL: http://publication.pravo.gov.ru/document/0001202411090007 (дата обращения: 16.07.2026).
[11]Федеральный закон от 25.07.2002 № 115-ФЗ «О правовом положении иностранных граждан в Российской Федерации». П. 4 ст. 13 // Собрание законодательства РФ. 2002. № 30. Ст. 3032 (в ред. Федерального закона от 06.02.2020 № 16-ФЗ).
[12]Федеральный закон от 29.12.2012 № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации». Ст. 13 // Собрание законодательства РФ. 2012. № 53 (ч. 1). Ст. 7598; Положение о практической подготовке обучающихся : утв. приказом Минобрнауки России и Минпросвещения России от 05.08.2020 № 885/390 // Официальный интернет-портал правовой информации. URL: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001202009110053 (дата обращения: 16.07.2026).
[13]Трудовой кодекс Российской Федерации от 30.12.2001 № 197-ФЗ. Ч. 2 ст. 15, ст. 19.1, ст. 56 // Собрание законодательства РФ. 2002. № 1 (ч. 1). Ст. 3.
[14]Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 29.05.2018 № 15 «О применении судами законодательства, регулирующего труд работников, работающих у работодателей — физических лиц и у работодателей — субъектов малого предпринимательства, которые отнесены к микропредприятиям». П. 17, 18, 24 // Бюллетень Верховного Суда РФ. 2018. № 7.
[15]Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.1994 № 51-ФЗ. П. 2 ст. 170 // Собрание законодательства РФ. 1994. № 32. Ст. 3301.
[16]Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях от 30.12.2001 № 195-ФЗ. Ст. 18.15 // Собрание законодательства РФ. 2002. № 1 (ч. 1). Ст. 1.
[17]Конвенция Международной организации труда № 29 относительно принудительного или обязательного труда (Женева, 28 июня 1930 г.). Ст. 2 // Ведомости ВС СССР. 1956. № 13. Ст. 279.
[18]ILO indicators of forced labour. Geneva: International Labour Office, Special Action Programme to Combat Forced Labour, 2012. URL: https://www.ilo.org/sites/default/files/wcmsp5/groups/public/@ed_norm/@declaration/documents/publication/wcms_203832.pdf (дата обращения: 16.07.2026).
[19]Международная защита прав человека : учебник / отв. ред. А.Х. Абашидзе. М.: РУДН, 2020. С. 18–24.
[20]Резолюция Совета Безопасности ООН 2397 (2017) (см. сноску 1).
[21]Ланьков А.Н. Северокорейские рабочие в России (см. сноску 2).
[22]Reports of the Panel of Experts established pursuant to resolution 1874 (2009). United Nations Security Council : офиц. сайт. URL: https://main.un.org/securitycouncil/en/sanctions/1718/panel_experts/reports (дата обращения: 16.07.2026).
[23]Федеральный закон от 29.12.2012 № 273-ФЗ; Положение о практической подготовке обучающихся (см. сноску 12).
