В настоящей статье исследуются пределы осуществления субъективных гражданских прав через призму доктринального содержания принципа добросовестности и его значения для квалификации злоупотребления правом. Анализируется эволюция нормативного закрепления принципа добросовестности в российском гражданском праве, обусловленная реформой ГК РФ 2012–2013 годов, а также трансформация статьи 10 ГК РФ как центрального инструмента борьбы со злоупотреблением правом. Рассматриваются основные научные подходы к соотношению принципов добросовестности, разумности и запрета злоупотребления правом. Проводится сравнительно-правовой анализ российской модели с германской конструкцией Treu und Glauben (§ 242 BGB) и французской доктриной abus de droit. Исследуется современная судебная практика Верховного Суда РФ, включая Постановление Пленума № 25 и практику 2020–2025 годов в сфере банкротства, корпоративных споров и интеллектуальной собственности. Обосновывается вывод о ключевой роли принципа добросовестности как системообразующего критерия оценки поведения управомоченного лица при осуществлении субъективных гражданских прав.
Ключевые слова:субъективные гражданские права; пределы осуществления прав; добросовестность; злоупотребление правом; разумность; шикана; обход закона; эстоппель; сравнительное правоведение.
Limits of exercising subjective civil rights: the doctrinal content of the principle of good faith and its role in qualifying abuse of rights
Abstract: The article examines the limits of exercising subjective civil rights through the doctrinal analysis of the principle of good faith and its role in qualifying abuse of rights. The study analyzes the evolution of the normative consolidation of the good faith principle in Russian civil law following the 2012–2013 Civil Code reform, as well as the transformation of Article 10 of the Civil Code as the central instrument against abuse of rights. The author explores key scholarly approaches to the correlation between good faith, reasonableness, and the prohibition of abuse of rights, and conducts a comparative legal analysis of the Russian model with the German construct of Treu und Glauben (§ 242 BGB) and the French doctrine of abus de droit. The article investigates the contemporary judicial practice of the Supreme Court of the Russian Federation, including Plenum Resolution No. 25 and the 2020–2025 case law in bankruptcy, corporate disputes, and intellectual property. The author substantiates the conclusion that the principle of good faith functions as a fundamental criterion for assessing the behavior of entitled persons when exercising subjective civil rights.
Keywords: subjective civil rights; limits of rights exercise; good faith; abuse of rights; reasonableness; chicane; circumvention of law; estoppel; comparative law.
Введение
Проблема пределов осуществления субъективных гражданских прав традиционно занимает центральное место в науке гражданского права. Формальное наличие субъективного права не означает абсолютной свободы его реализации, поскольку любое право функционирует в системе социальных связей и подлежит ограничению в целях обеспечения баланса интересов участников гражданского оборота.
В российском гражданском праве ключевым инструментом установления таких пределов выступает принцип добросовестности, закреплённый в статье 1 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ), а также запрет злоупотребления правом, сформулированный в статье 10 ГК РФ. Их нормативное взаимодействие формирует сложный механизм оценки допустимости поведения управомоченного лица.
Реформа ГК РФ 2012–2013 годов существенно трансформировала оба института: принцип добросовестности из факультативного ориентира превратился в генеральный принцип гражданского права, а статья 10 ГК РФ стала центральным инструментом борьбы с формально правомерным, но по существу недобросовестным поведением. Эта трансформация поставила российское частное право в один ряд с ведущими континентальными правопорядками, опирающимися на конструкцию Treu und Glauben (§ 242 Германского гражданского уложения, далее — BGB) и bonne foi (ст. 1104 Гражданского кодекса Франции). Однако оценочный характер добросовестности порождает серьёзное напряжение между справедливостью и правовой определённостью — дискуссия, которую российская цивилистика ведёт от М.М. Агаркова и В.П. Грибанова до А.Г. Карапетова и А.В. Волкова [1; 2; 3].
Цель настоящего исследования — выявить доктринальное содержание принципа добросовестности и его системообразующую роль в квалификации злоупотребления правом с учётом нормативных изменений, актуальной судебной практики и сравнительно-правового опыта.
Обзор литературы
В доктрине гражданского права злоупотребление субъективным правом традиционно рассматривается как особая форма правомерного по внешним признакам, но социально вредного поведения. Фундаментальная работа В.П. Грибанова «Пределы осуществления и защиты гражданских прав» (1972, Ломоносовская премия 1973 г.) определила злоупотребление правом как «особый тип гражданского правонарушения», связанный с «использованием недозволенных конкретных форм в рамках дозволенного законом общего типа поведения» [1, с. 55–58]. Грибанов настаивал на виновности как обязательном элементе злоупотребления.
М.М. Агарков занимал противоположную позицию: термин «злоупотребление правом» представляет собой соединение взаимоисключающих понятий, поскольку «осуществление права не может быть противоправным»; речь идёт о выходе за пределы права [2, с. 424]. А.А. Малиновский писал, что злоупотребление правом не тождественно правонарушению, ибо осуществляется в пределах формально предоставленного правомочия, но противоречит его социальному назначению [4, с. 41].
В.Л. Вольфсон в монографии «Недобросовестность как диагноз злоупотребления субъективным гражданским правом» (2019) предложил оригинальную трактовку, определяя недобросовестность как явление иной природы, чем злоупотребление, — «конфликтность намерений в отношении основания правопритязания» [5]. С.В. Мусарский предложил третий подход: злоупотребление — вредоносное осуществление права, правомерное, но приводящее к явно несправедливому результату, которому суд обязан противодействовать [6].
Значительный вклад в разработку содержания принципа добросовестности внёс К.В. Нам, который характеризует его как межотраслевой и оценочный принцип, пронизывающий все стадии осуществления субъективных гражданских прав [3, с. 112–115]. В серии публикаций по истории Treu und Glauben от принятия BGB до современности К.В. Нам показал, как немецкие суды потратили более столетия на конкретизацию § 242 BGB через систему Fallgruppen (групп случаев) [7]. В.И. Емельянов обосновал концептуальную связь добросовестности, разумности и незлоупотребления правом, рассматривая их как взаимосвязанные элементы единого механизма [8, с. 28–31].
А.В. Волков в монографии «Принцип недопустимости злоупотребления гражданскими правами в законодательстве и судебной практике» (2011) провёл анализ более 250 судебных дел [9]. В своих работах А.В. Волков указывает, что добросовестность выступает универсальным стандартом поведения, а злоупотребление правом — его предельным нарушением [9; 10]. Д.В. Дождев рассматривает принцип добросовестности как средство «смягчения формализма права», позволяющее учитывать фактическое поведение субъектов гражданских правоотношений [11, с. 29–31]. К.И. Скловский подчёркивает, что применение принципа добросовестности требует высокой степени судебной дискреции, что одновременно усиливает справедливость решений и создаёт риски правовой неопределённости [12, с. 102–105].
Материалы и методы
Методологическую основу настоящего научного исследования составляют общенаучные и специальные юридические методы познания: анализ и синтез, формально-юридический метод, системный и доктринальный подходы. Сравнительно-правовой метод применён при анализе германской, французской и российской моделей регулирования злоупотребления правом. Историко-правовой метод позволил проследить эволюцию принципа добросовестности от Концепции развития гражданского законодательства 2009 года до реформы 2012–2013 годов и формирования устойчивой судебной практики.
В качестве материалов исследования использованы нормы действующего гражданского законодательства Российской Федерации (статьи 1, 10, 168, 302, 307, 431.2, 434.1, 450.1 ГК РФ), акты высших судебных инстанций (Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25, Постановление Пленума ВС РФ от 23.12.2025 № 41, Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 25.11.2008 № 127, определения Конституционного Суда РФ), судебная практика Судебной коллегии по экономическим спорам ВС РФ за 2020–2025 годы, а также научные труды отечественных и зарубежных цивилистов.
Результаты и обсуждение.
1. Нормативная эволюция статьи 10 ГК РФ после реформы 2012–2013 годов
Действующая редакция статьи 10 ГК РФ, введённая Федеральным законом от 30.12.2012 № 302-ФЗ, установила принципиально новую архитектуру запрета злоупотребления правом. Пункт 1 закрепляет три формы: шикану (осуществление права исключительно с намерением причинить вред), обход закона с противоправной целью и «иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав». Последняя формулировка выполняет функцию генеральной клаузулы, фактически приравнивая злоупотребление правом к частному случаю недобросовестности.
Ключевые нововведения реформы включают: расширение перечня форм злоупотребления (вместо прежнего «злоупотребления правом в иных формах»); специальные последствия для обхода закона (п. 3); право на возмещение убытков от злоупотребления (п. 4); кодификацию презумпции добросовестности (п. 5). Одновременно статья 1 ГК (пп. 3 и 4) была дополнена нормами о том, что участники гражданских правоотношений «должны действовать добросовестно» и что «никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения».
Концепция развития гражданского законодательства 2009 года, одобренная Советом при Президенте РФ 07.10.2009, обосновывала эти изменения необходимостью «укрепления нравственных начал гражданско-правового регулирования». До реформы добросовестность упоминалась лишь в пункте 2 статьи 6 (аналогия права) и пункте 3 прежней редакции статьи 10 ГК, имея субсидиарный характер. Реформа кардинально изменила положение: добросовестность стала обязательной нормой поведения на всех стадиях — установления, осуществления и защиты прав, исполнения обязанностей. В 2015 году пункт 3 статьи 307 ГК распространил принцип на обязательственные отношения. Появились нормы об эстоппеле (п. 5 ст. 166), заверениях об обстоятельствах (ст. 431.2), добросовестности при ведении переговоров (ст. 434.1).
2. Объективная и субъективная добросовестность: два измерения одного принципа
Российская доктрина различает два измерения добросовестности. Субъективная добросовестность (bona fides в узком смысле) — это извинительное заблуждение лица относительно своего правового положения, например незнание добросовестного приобретателя о нарушении чужих прав (ст. 302, 234 ГК). Объективная добросовестность (аналог Treu und Glauben) — стандарт поведения, «усреднённое представление о честном, порядочном поведении обычного человека». Именно объективная добросовестность закреплена в пункте 3 статьи 1 ГК РФ в качестве генерального принципа.
А.В. Коновалов отмечает, что добросовестность трансформировалась из вспомогательного начала в самостоятельный инструмент правоприменения [13, с. 6–8]. Ф.Х. Каракетова подчёркивает, что запрет злоупотребления правом представляет собой негативное проявление принципа добросовестности, а их соотношение носит характер «общего и частного» [14, с. 47]. А.В. Ульянов указывает, что содержание добросовестности раскрывается через судебную практику и зависит от конкретных обстоятельств дела [15, с. 136].
Доктрина выделяет четыре функции принципа добросовестности: конкретизирующую (восполнение содержания норм), дополняющую (выведение подразумеваемых обязанностей, например информационных), ограничительную (запрет злоупотребления, эстоппель) и корректирующую (модификация правовых последствий с учётом конкретных обстоятельств). Презумпция добросовестности (п. 5 ст. 10 ГК) освобождает участников от обязанности доказывать свою добросовестность в каждом разбирательстве, возлагая бремя на заявляющую сторону.
3. Формы злоупотребления правом: шикана, обход закона и генеральная клаузула
Термин «шикана» восходит к немецкому Schikaneverbot (§ 226 BGB) и французскому chicaner. В немецком праве § 226 BGB требует, чтобы единственной возможной целью осуществления права было причинение вреда — порог настолько высок, что норма имеет минимальное практическое значение. В российском праве шикана также редко применяется в чистом виде. И.А. Покровский считал шикану «самым обыкновенным деликтом», а М.М. Агарков полагал её единственной формой злоупотребления правом, остальные случаи относя к проблеме коллизионности норм [2].
Обход закона как самостоятельная форма злоупотребления, введённый в 2012 году, вызвал острые доктринальные споры. В доктрине высказывались полярные позиции: одни авторы обосновывали необходимость прямого законодательного закрепления обхода закона, поскольку существующих средств пресечения недостаточно; другие критиковали нововведение как создающее риск расширения судейского произвола. А.В. Волков, напротив, назвал обход закона «наивысшей формой злоупотребления правом» [10]. С.В. Мусарский выделил восемь концепций понимания злоупотребления: шиканы, нарушения нравственности, справедливости, нарушения цели субъективного права, нарушения границ права, причинения вреда, превышающего обычные стеснения, причинения вреда и недобросовестности [6].
Практические формы злоупотребления, встречающиеся в судебной практике, включают: отчуждение имущества для уклонения от взыскания, включение обременительных условий в договор, уклонение от принятия исполнения, оспаривание сделки по формальным основаниям после её исполнения, а также злоупотребление в форме бездействия. Р.Р. Лугманов рассматривает принцип добросовестности как средство развития права, подчёркивая его динамическую функцию в условиях усложнения экономических отношений [16].
4. Судебная практика: Постановление Пленума № 25 и практика 2020–2025 годов
Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой ГК РФ» стало ключевым документом, определившим практику применения принципа добросовестности. Пункт 1 Постановления задал универсальный критерий: «Оценивая действия сторон как добросовестные или недобросовестные, следует исходить из поведения, ожидаемого от любого участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, содействующего ей, в том числе в получении необходимой информации». Этот объективный стандарт «разумного участника» близок немецкому Verkehrssitte (обычаям оборота), применяемым при конкретизации § 242 BGB.
Пункт 7 Постановления установил механизм признания сделок недействительными при злоупотреблении: если совершение сделки нарушает запрет пункта 1 статьи 10 ГК, она может быть признана недействительной по статье 168 ГК. Эта связка «ст. 10 + ст. 168 ГК» стала одним из наиболее востребованных инструментов, особенно в делах о банкротстве. Пункт 8 уточнил последствия обхода закона: к сторонам применяются те нормы, которые они пытались обойти. Пункт 70 распространил правило эстоппеля (п. 5 ст. 166 ГК) и на оспоримые, и на ничтожные сделки.
Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 25.11.2008 № 127 сохраняет значение как первый системный обзор практики по статье 10 ГК. Из него следуют принципиальные выводы: злоупотребление возможно лишь при наличии у лица соответствующего права; суд вправе применить статью 10 по собственной инициативе; отказ в защите злоупотребляющему лицу означает защиту прав потерпевшего. Конституционный Суд РФ последовательно подтверждал конституционность статьи 10, указывая, что она «направлена на реализацию принципа, закреплённого в ст. 17 (ч. 3) Конституции РФ» — осуществление прав не должно нарушать права других лиц (определения от 24.09.2013 № 1252-О, от 17.07.2014 № 1808-О).
Наиболее активно статья 10 ГК применяется в делах о банкротстве. Постановление Пленума ВС РФ от 23.12.2025 № 41 об установлении требований контролирующих и аффилированных лиц подчёркивает: «использование процедур банкротства с противоправной целью, а равно с намерением причинить вред, недопустимо». Типичные злоупотребления включают: безвозмездное отчуждение имущества родственникам в предбанкротный период, формирование фиктивной задолженности (в том числе вексельной), назначение завышенных выходных пособий руководителям и продажу имущества по цене, многократно ниже рыночной. Важное ограничение установил Пленум ВАС (Постановление № 63): связка «ст. 10 + ст. 168 ГК» применяется для оспаривания сделок в банкротстве только при пороках, выходящих за пределы дефектов подозрительных сделок и сделок с предпочтением.
Доктрина эстоппеля получила развитие в определении СКЭС ВС от 08.10.2024 № 300-ЭС24-6956: для применения эстоппеля необходимо установить не только факт противоречивого поведения одной из сторон, но также оценить, в какой степени поведение этой стороны могло создать доверие для другой, на которое она обоснованно положилась. Обзор практики по товарным знакам (утв. Президиумом ВС 15.11.2023) квалифицирует регистрацию товарного знака без намерения использования, с целью блокирования конкурента, как злоупотребление по пункту 1 статьи 10 ГК.
5. Сравнительно-правовой анализ: Treu und Glauben, bonne foi и международные стандарты
Российская модель злоупотребления правом ближе всего к германо-швейцарской традиции, где злоупотребление рассматривается как подвид нарушения принципа добросовестности. В немецком праве § 242 BGB — Generalklausel, которую Федеральный верховный суд Германии назвал «принципом, пронизывающим весь частноправовой порядок». Из § 242 выведены развитые Fallgruppen: Verwirkung (утрата права вследствие длительного неосуществления и обоснованного доверия обязанного лица), venire contra factum proprium (запрет противоречивого поведения), dolo-agit-Einrede (возражение о том, что истребуемое немедленно подлежит возврату). Узкая норма § 226 BGB о шикане практически не применяется из-за крайне высокого порога — требования исключительности цели причинения вреда [7].
Французская модель структурно отличается: bonne foi (ст. 1104 Code civil) регулирует договорные отношения, а abus de droit функционирует через механизм деликтной ответственности (ст. 1240). Реформа 2016 года (Ordonnance n° 2016-131) расширила сферу добросовестности на все три фазы — переговоры, заключение и исполнение договора — и придала ей статус ordre public (императивной нормы). Доктрина злоупотребления правом восходит к Жоссерану (теория «относительности прав» — все права имеют социальную функцию) и была критикована Рипером. Планиоль отрицал саму возможность злоупотребления правом: «право прекращается там, где начинается злоупотребление». Г.Т. Бекназар-Юзбашев провёл детальное сравнительное исследование злоупотребления правом и принципа доброй совести в гражданском праве России и Германии [17].
Международные унифицированные акты следуют скорее германской модели. Принципы UNIDROIT (ст. 1.7) устанавливают императивный и недерогируемый принцип добросовестности, квалифицированный стандартами международной торговли; статья 1.8 кодифицирует venire contra factum proprium. DCFR (III.–1:103) даёт эксплицитное определение добросовестности — «стандарт поведения, характеризуемый честностью, открытостью и учётом интересов другой стороны». Венская конвенция (CISG, ст. 7(1)) представляет компромисс между континентальным и общим правом: добросовестность упомянута лишь как критерий толкования Конвенции, но не как прямая обязанность сторон.
Английское право традиционно отвергало общую обязанность добросовестности (Walford v. Miles, 1992), но дело Yam Seng (2013) признало возможность её имплицирования в «relational contracts». Канадский Верховный суд в деле Bhasin v. Hrynew (2014) признал добросовестность «общим организующим принципом» договорного права. Тем самым наблюдается конвергенция правовых систем в направлении признания добросовестности как универсального регулятивного принципа [18].
6. Правовые последствия злоупотребления правом
Пункт 2 статьи 10 ГК предусматривает основное последствие — отказ в защите права полностью или частично «с учётом характера и последствий допущенного злоупотребления». Суд также вправе применить «иные меры, предусмотренные законом» — открытый перечень. Постановление Пленума № 25 конкретизирует: признание условия наступившим при недобросовестном воспрепятствовании (п. 3 ст. 157 ГК), лишение правового значения заявления о недействительности (п. 5 ст. 166 ГК).
Связка статьи 10 и статьи 168 ГК — один из наиболее мощных инструментов. Пункт 7 Постановления Пленума № 25 прямо указывает: сделка, совершённая с нарушением пункта 1 статьи 10 ГК, может быть признана недействительной. Этот механизм широко используется в банкротстве (оспаривание сделок с «экстраординарными» пороками), корпоративных спорах и спорах об интеллектуальной собственности. Пункт 4 статьи 10 ГК, введённый реформой 2012 года, создаёт самостоятельное основание деликтной ответственности: потерпевший вправе требовать возмещения убытков, причинённых злоупотреблением. К иным последствиям практика относит: отказ в применении исковой давности, прекращение производства по делу о банкротстве платёжеспособного должника и отказ кредитору во взыскании процентов при умышленном затягивании предъявления требований.
Критерии определения злоупотребления, выработанные судебной практикой, включают: наличие у лица субъективного права (без права нет злоупотребления); несоответствие поведения стандарту «разумного участника оборота»; субъективную сторону — умышленность или заведомость недобросовестного поведения; причинение вреда или создание условий для его наступления. Центральная проблема правоприменения — правовая неопределённость оценочных категорий. Статью 10 ГК называют «резиновой нормой»: она предоставляет судье значительные дискреционные полномочия. Вместе с тем КС РФ последовательно указывает, что нормы статьи 10 «неопределённости не содержат и сами по себе не могут расцениваться как нарушающие конституционные права» [19].
Заключение
Пределы осуществления субъективных гражданских прав в современном гражданском праве формируются посредством комплексного взаимодействия принципа добросовестности и запрета злоупотребления правом. Российское право прошло путь от узкого запрета шиканы до развитой системы контроля за недобросовестным осуществлением прав, структурно близкой германской модели Fallgruppen.
Реформа 2012–2013 годов и Постановление Пленума ВС РФ № 25 создали нормативную и правоприменительную базу, позволяющую судам противодействовать формально правомерному, но несправедливому поведению. Добросовестность выступает базовым доктринальным и нормативным критерием оценки поведения управомоченного лица, тогда как злоупотребление правом представляет собой крайнюю форму его нарушения. Анализ доктрины позволяет сделать вывод о том, что принцип добросовестности выполняет системообразующую функцию, обеспечивая баланс интересов участников гражданского оборота и гибкость правового регулирования.
Практика 2020–2025 годов демонстрирует наибольшую активность применения статьи 10 ГК в сфере банкротства (субординация, оспаривание сделок), интеллектуальной собственности (недобросовестная регистрация товарных знаков) и корпоративных спорах. Сравнительный опыт показывает, что проблема обеспечения предсказуемости при использовании оценочных категорий универсальна: немецкие суды потратили более столетия на конкретизацию § 242 BGB; французская доктрина колеблется между широким телеологическим подходом и формалистской критикой.
Для российского права продуктивным представляется дальнейшая систематизация типичных случаев злоупотребления — не через ужесточение легального определения, а через развитие судебных обзоров и разъяснений, которые формируют ожидаемые «группы случаев» и тем самым снижают неопределённость без утраты гибкости генеральной клаузулы. В условиях усложнения экономических и социальных связей, включая развитие цифровой экономики и доминирование цифровых платформ, значение принципа добросовестности в квалификации злоупотребления правом будет только возрастать, что обусловливает необходимость дальнейшего развития теоретических и практических подходов к определению пределов осуществления субъективных гражданских прав.
Список использованных источников и литературы
1. Грибанов В.П. Осуществление и защита гражданских прав. — 3-е изд. — М.: Статут, 2022. — 416 с.
2. Агарков М.М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве // Известия АН СССР. Отделение экономики и права. — 1946. — № 6. — С. 424–436.
3. Нам К.В. Принцип добросовестности: развитие, система, проблемы теории и практики. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: М-Логос, 2023. — 388 с.
4. Малиновский А.А. Злоупотребление субъективным правом (теоретико-правовое исследование). — М.: Юрлитинформ, 2007. — 352 с.
5. Вольфсон В.Л. Недобросовестность как диагноз злоупотребления субъективным гражданским правом: монография. — М.: Проспект, 2019. — 80 с.
6. Мусарский С.В. Основные взгляды на сущность злоупотребления правом в зарубежном и отечественном гражданском праве. — 2-е изд. — М., 2022. — 184 с.
7. Нам К.В. История развития принципа добросовестности (Treu und Glauben) в период с 1900 по 1945 г. // Вестник экономического правосудия Российской Федерации. — 2018. — № 6. — С. 55–97.
8. Емельянов В.И. Разумность, добросовестность, незлоупотребление гражданскими правами. — М.: Лекс-Книга, 2002. — 160 с.
9. Волков А.В. Принцип недопустимости злоупотребления гражданскими правами в законодательстве и судебной практике: монография. — М.: Волтерс Клувер, 2011.
10. Волков А.В. Обход закона как наивысшая форма злоупотребления правом // Гражданское право. — 2013. — № 2. — С. 2–8.
11. Дождев Д.В. Принцип добросовестности в гражданском праве // Lex Russica. — 2016. — № 6. — С. 22–37.
12. Скловский К.И. Применение права и принцип добросовестности // Вестник экономического правосудия Российской Федерации. — 2018. — № 2. — С. 94–118.
13. Коновалов А.В. Принцип добросовестности в новой редакции Гражданского кодекса Российской Федерации и в судебной практике // Право. Журнал Высшей школы экономики. — 2016. — № 4. — С. 4–14.
14. Каракетова Ф.Х. Соотношение принципов добросовестности и недопустимости злоупотребления правом в гражданском праве России // Юридическая наука и практика. — 2018. — № 3. — С. 45–52.
15. Ульянов А.В. Добросовестность в гражданском праве // Журнал российского права. — 2014. — № 6. — С. 133–140.
16. Лугманов Р.Р. Принцип добросовестности как средство развития права // Право и политика. — 2021. — № 5. — С. 1–12.
17. Бекназар-Юзбашев Г.Т. Злоупотребление правом и принцип доброй совести в гражданском праве России и Германии: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.03. — М., 2010. — 25 с.
18. Usenkov I.A. The principle of good faith and its manifestations in Russian law as a means of smart regulation // Law and Politics. — 2023. — № 8. — P. 128–136. — DOI: 10.7256/2454-0706.2023.8.44146.
19. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая): федер. закон Рос. Федерации от 30.11.1994 № 51-ФЗ (ред. действующая). — Ст. 1, 10.
References
1. Gribanov, V.P. Exercise and Protection of Civil Rights. 3rd ed. Moscow: Statut, 2022. 416 p. (In Russian).
2. Agarkov, M.M. The Problem of Abuse of Rights in Soviet Civil Law. Izvestiya AN SSSR. Division of Economics and Law, 1946, no. 6, pp. 424–436. (In Russian).
3. Nam, K.V. The Principle of Good Faith: Development, System, and Problems of Theory and Practice. 2nd ed. Moscow: M-Logos, 2023. 388 p. (In Russian).
4. Malinovskiy, A.A. Abuse of Subjective Right (A Theoretical and Legal Study). Moscow: Yurlitinform, 2007. 352 p. (In Russian).
5. Wolfson, V.L. Bad Faith as a Diagnosis of Abuse of Subjective Civil Right. Moscow: Prospekt, 2019. 80 p. (In Russian).
6. Musarskiy, S.V. Main Views on the Essence of Abuse of Rights in Foreign and Russian Civil Law. 2nd ed. Moscow, 2022. 184 p. (In Russian).
7. Nam, K.V. The History of the Development of the Principle of Good Faith (Treu und Glauben) from 1900 to 1945. Bulletin of Economic Justice of the Russian Federation, 2018, no. 6, pp. 55–97. (In Russian).
8. Emelyanov, V.I. Reasonableness, Good Faith, and Non-Abuse of Civil Rights. Moscow: Leks-Kniga, 2002. 160 p. (In Russian).
9. Volkov, A.V. The Principle of Inadmissibility of Abuse of Civil Rights in Legislation and Judicial Practice. Moscow: Wolters Kluwer, 2011. (In Russian).
10. Volkov, A.V. Circumvention of Law as the Highest Form of Abuse of Rights. Civil Law, 2013, no. 2, pp. 2–8. (In Russian).
11. Dozhdev, D.V. The Principle of Good Faith in Civil Law. Lex Russica, 2016, no. 6, pp. 22–37. (In Russian).
12. Sklovskiy, K.I. Application of Law and the Principle of Good Faith. Bulletin of Economic Justice of the Russian Federation, 2018, no. 2, pp. 94–118. (In Russian).
13. Konovalov, A.V. The Principle of Good Faith in the New Version of the Civil Code of the Russian Federation and in Judicial Practice. Law. Journal of the Higher School of Economics, 2016, no. 4, pp. 4–14. (In Russian).
14. Karaketova, F.Kh. Correlation Between the Principles of Good Faith and the Prohibition of Abuse of Rights in Russian Civil Law. Legal Science and Practice, 2018, no. 3, pp. 45–52. (In Russian).
15. Ulyanov, A.V. Good Faith in Civil Law. Journal of Russian Law, 2014, no. 6, pp. 133–140. (In Russian).
16. Lugmanov, R.R. The Principle of Good Faith as a Means of Legal Development. Law and Politics, 2021, no. 5, pp. 1–12. (In Russian).
17. Beknazar-Yuzbashev, G.T. Abuse of Rights and the Principle of Good Faith in the Civil Law of Russia and Germany. Abstract of Candidate of Legal Sciences Dissertation. Moscow, 2010. 25 p. (In Russian).
18. Usenkov, I.A. The Principle of Good Faith and Its Manifestations in Russian Law as a Means of Smart Regulation. Law and Politics, 2023, no. 8, pp. 128–136. DOI: 10.7256/2454-0706.2023.8.44146.
19. Civil Code of the Russian Federation (Part One). Federal Law No. 51-FZ of 30 November 1994 (as amended). Articles 1 and 10.
Информация об авторе:
Борисов Александр Дмитриевич, аспирант Московского финансово-промышленного университета «СИНЕРГИЯ»
Information about the author:
Borisov Aleksandr Dmitrievich, Postgraduate Student, Moscow University of Finance and Industry «SYNERGY»
Иллюстрация подготовлена при использовании ИИ
