Статус ребенка, рожденного в результате постмортальной репродукции, как самостоятельный коллизионный объем регулирования: судебная практика и направления законодательного развития

Статья посвящена определению применимого права к статусу ребенка, рожденного в результате посмертного применения вспомогательных репродуктивных технологий, в системе международного частного права. Актуальность исследования обусловлена отсутствием специальных коллизионных норм и риском возникновения «хромающего» правового статуса ребенка в трансграничных ситуациях. Целью работы является обоснование квалификации статуса такого ребенка как самостоятельного коллизионного объема и определение иерархии применимых коллизионных привязок. Методологическую основу составили формально-юридический, сравнительно-правовой и системный методы, а также анализ доктрины и судебной практики. В статье исследована конкуренция коллизионных привязок, включая личный закон умершего лица, право места проведения репродуктивной процедуры, право места рождения, право гражданства и право места обычного проживания ребенка. Установлено, что применение личного статута умершего лица в качестве основной привязки приводит к смешению коллизионных объемов и не обеспечивает устойчивость правового статуса ребенка. Обосновано, что право места обычного проживания ребенка является наиболее функционально оправданной основной коллизионной привязкой, поскольку отражает его фактическую правовую связь с государством и обеспечивает непрерывность реализации его прав. Сделан вывод о необходимости иерархического применения коллизионных привязок, при котором личный закон умершего лица используется исключительно для оценки действительности согласия на посмертное использование биологического материала. Сформулированы предложения по совершенствованию коллизионного регулирования статуса ребенка в российском праве.

Ключевые слова: международное частное право, постмортальная репродукция, вспомогательные репродуктивные технологии, личный закон ребенка, коллизионное регулирование, коллизионные привязки, трансграничные семейные отношения.

The legal status of a child born through posthumous reproduction as an autonomous conflict-of-laws issue: case law and legislative perspectives

Abstract. The article is devoted to the determination of the law applicable to the status of a child born as a result of the posthumous use of assisted reproductive technologies within the system of private international law. The relevance of the research is determined by the absence of specific conflict-of-laws rules and the risk of the emergence of a “limping” legal status of the child in cross-border situations. The purpose of the study is to substantiate the qualification of the status of such a child as an independent conflict-of-laws category and to determine the hierarchy of applicable connecting factors. The methodological framework is based on formal-legal, comparative-legal and systemic methods, as well as the analysis of legal doctrine and judicial practice. The article analyses the competition between different connecting factors, including the personal law of the deceased person, the law of the place where the reproductive procedure was carried out, the law of the place of birth, the law of citizenship, and the law of the child’s habitual residence. It is established that the application of the personal law of the deceased person as the primary connecting factor leads to the conflation of distinct conflict-of-laws categories and does not ensure the stability of the child’s legal status. The article substantiates that the law of the child’s habitual residence constitutes the most functionally justified primary connecting factor, as it reflects the child’s genuine legal connection with a state and ensures the continuity of the exercise of his or her rights. It is concluded that conflict-of-laws rules should be applied hierarchically, with the personal law of the deceased person being used exclusively for assessing the validity of consent to the posthumous use of biological material. Proposals are formulated for improving the conflict-of-laws regulation of the status of such children in Russian law.

Keywords: private international law, posthumous reproduction, assisted reproductive technologies, personal status of the child, conflict-of-laws regulation, connecting factors, cross-border family relations.

Введение

Развитие вспомогательных репродуктивных технологий в настоящее время свидетельствует не только о значительном технологическом прогрессе, обеспечивающем «возможность зачатия ребенка после смерти одного из (или обоих) генетических родителей»[1], то есть доступ к постмортальной репродукции (ПМР), но и о глубинном изменении структуры частноправовых отношений, связанных с происхождением и личным статусом человека. Доступность ПМР существенно трансформирует традиционные представления о моменте возникновения родительско-детских правоотношений и ставит перед правом принципиально новые задачи.

На уровне национального регулирования подобные задачи, как правило, формулируются в контексте допустимости посмертного использования биологического материала, требований к форме и содержанию согласия умершего лица, а также определения круга субъектов, уполномоченных инициировать соответствующую процедуру. В трансграничных ситуациях к ним добавляются вопросы определения применимого права, связанные с возможным нахождением биологического материала, суррогатной матери или партнера умершего лица в различных юрисдикциях.

Однако при всей значимости указанных аспектов центральным и системообразующим последствием ПМР является рождение ребенка и, как следствие, необходимость определения и обеспечения устойчивости его правового статуса[2]. В отличие от согласия на посмертное использование биологического материала, которое по своей природе представляет собой личное неимущественное распоряжение умершего лица, статус ребенка затрагивает сферу личного статуса самостоятельного субъекта права и не может рассматриваться как производное от воли лица, правосубъектность которого прекращена.

Именно в этой плоскости наиболее остро проявляются коллизионно-правовые противоречия. В трансграничных ситуациях возникает конкуренция различных коллизионных привязок: личного закона (lex personalis) умершего родителя, права места рождения ребенка (lex loci nativitatis), права места проведения репродуктивной процедуры (lex loci actus), а также права государства гражданства ребенка (lex patriae). Отсутствие четкого разграничения соответствующих коллизионных объемов создает риск фрагментации правового статуса ребенка и формирования так называемого «хромающего» статуса[3], при котором личный и семейно-правовой статус признается в одном правопорядке и не признается в другом.

Следует отметить, что на сегодняшний день судебная практика, прямо разрешающая вопрос о выборе применимого права к статусу ребенка, рожденного в результате ПМР, носит фрагментарный характер и не формирует целостного подхода. Однако отсутствие развернутой практики не свидетельствует об отсутствии правовой проблемы. Напротив, с учетом стремительного развития репродуктивных технологий и роста трансграничных форм их применения, необходимость доктринального осмысления данных отношений носит упреждающий характер.

В этой связи настоящая статья направлена на анализ статуса ребенка, рожденного в результате ПМР, как самостоятельного коллизионного объема регулирования, не сводимого ни к институту согласия умершего лица, ни к традиционным конструкциям семейного права. Целью исследования является выявление наиболее обоснованных коллизионных привязок для определения правового статуса ребенка в трансграничных ситуациях, анализ соответствующей судебной практики и формулирование предложений по совершенствованию законодательства с учетом принципа наилучших интересов ребенка и необходимости обеспечения устойчивости его личного статуса[4].

Анализ коллизионных привязок при определении статуса ребенка, рожденного в результате постмортальной репродукции

Одной из возможных коллизионных привязок при регулировании отношений, возникающих в связи с рождением ребенка в результате посмертного применения вспомогательных репродуктивных технологий (далее – ВРТ), на первый взгляд может рассматриваться lex personalis лица, выразившего согласие на использование своего биологического материала. Обращение к данной привязке в доктрине международного частного права (далее – МЧП) обычно обосновывается соображениями формальной последовательности и правовой определенности, поскольку личный закон физического лица традиционно применяется для оценки его правового положения и юридически значимых волеизъявлений и основывается на критерии устойчивой юридической связи лица с определенным государством, выражающейся, в частности, через гражданство или место жительства[5].

Применительно к отношениям, связанным с использованием ВРТ, в литературе подчеркивается, что ключевые юридические факты, включая согласие на использование репродуктивного материала, формируются при жизни соответствующего лица и приобретают правовое значение независимо от момента рождения ребенка. В этой связи оценка действительности и юридических последствий такого согласия связывается с правопорядком, в рамках которого данное волеизъявление было выражено и с которым лицо было связано на момент его совершения[6]. Указанный подход корреспондирует с описываемой в доктрине МЧП конкуренцией коллизионных привязок при установлении происхождения ребенка, рожденного с применением ВРТ, в числе которых рассматривается и личный закон лица, инициировавшего или определившего соответствующую процедуру[7].

Вместе с тем использование личного статута умершего лица в качестве основной коллизионной привязки вступает в противоречие с базовыми положениями отечественной доктрины МЧП о разграничении коллизионных объемов и самостоятельности правового статуса физических лиц[8].

Во-первых, применение lex personalis умершего неизбежно приводит к смешению различных коллизионных объемов регулирования, относящихся к разным субъектам правоотношения, что в российской доктрине последовательно признается методологически недопустимым[9]. Личный статут умершего лица объективно применим к оценке юридических фактов, возникших при его жизни, включая действительность и объем согласия на посмертное использование биологического материала. Однако распространение данной привязки на вопросы личного статуса ребенка означает подмену коллизионного объема, связанного с оценкой волеизъявления умершего лица, коллизионным объемом, относящимся к определению правового положения другого субъекта – ребенка, зачатого и рожденного после смерти соответствующего лица, что приводит к неоправданному расширению сферы действия личного закона[10].

Во-вторых, использование личного статута умершего лица не учитывает временной разрыв между моментом выражения согласия на использование биологического материала, данным при жизни, и моментом возникновения и определения правового статуса ребенка. В отечественной доктрине МЧП подчеркивается, что выбор коллизионной привязки должен соотноситься с моментом возникновения соответствующего правоотношения, а не с предшествующими ему юридическими фактами, утратившими актуальную связь с формированием личного статуса[11].

В-третьих, ориентация на личный статут умершего лица вступает в противоречие с принципом самостоятельности правового статуса ребенка как коллизионного объема. Личный статус физического лица представляет собой самостоятельный предмет коллизионного регулирования и не может быть поставлен в зависимость от правового положения иных участников правоотношения. Привязка статуса живого ребенка к личному закону умершего субъекта не позволяет обеспечить комплексное регулирование последствий, выходящих за рамки семейных правоотношений, включая вопросы социального обеспечения, пенсионных прав и иных публично-правовых последствий, регулируемых императивными нормами.

В этой связи личный статут умершего лица не может рассматриваться в качестве универсальной коллизионной привязки для определения статуса ребенка, рожденного в результате посмертного применения ВРТ. Его использование допустимо лишь в качестве вспомогательной коллизионной привязки, применимой исключительно для оценки действительности согласия на посмертное использование биологического материала и допустимости соответствующей репродуктивной практики.

Наряду с личным статутом умершего лица необходимо учитывать конкуренцию иных коллизионных привязок[12], включая право государства гражданства ребенка; право государства места рождения ребенка; право государства, в котором осуществлялось применение ВРТ; а также право государства места обычного проживания ребенка.

Привязка к праву государства, на территории которого осуществлялось применение ВРТ, по своей природе ориентирована прежде всего на регулирование допустимости и порядка медицинского вмешательства, а также на обеспечение соблюдения императивных требований соответствующего правопорядка в сфере здравоохранения. В этой связи данная привязка может использоваться для оценки законности проведения репродуктивной процедуры и действительности согласия на использование биологического материала, однако не является пригодной для определения личного статуса ребенка как самостоятельного субъекта правоотношений.

Аналогичным образом право места рождения ребенка, несмотря на формальную определенность, не всегда отражает наличие устойчивой правовой связи между ребенком и соответствующим государством. В условиях трансграничного применения ВРТ место рождения нередко обусловлено обстоятельствами организационного характера и может не совпадать с государством, в котором формируется центр жизненных интересов ребенка и осуществляется реализация его личного и семейного статуса.

В качестве еще одной возможной привязки рассматривается право гражданства ребенка (lex patriae), традиционно используемое в МЧП для регулирования вопросов личного статуса. Однако применительно к ПМР данная привязка нередко сталкивается с логическим кругом, поскольку гражданство ребенка может зависеть от признания его происхождения, тогда как признание происхождения, в свою очередь, требует предварительного определения применимого права. В этой связи в доктрине подчеркивается, что lex patriae может выполнять стабилизирующую функцию лишь при условии, что гражданство ребенка уже определено и не является спорным элементом его статуса[13].

Наиболее обоснованной с точки зрения МЧП представляется привязка к праву места обычного проживания ребенка (habitual residence), ориентированная не на формально-юридические признаки, а на фактическую социальную интеграцию лица. Несмотря на отсутствие у новорожденного длительной истории проживания, в ситуациях посмертного применения ВРТ центр жизненных интересов ребенка, как правило, заранее предопределен местом проживания второго родителя или семьи, в которой предполагается его воспитание. Именно с данным правопорядком связана реализация семейных, социальных, наследственных и иных прав ребенка, что позволяет рассматривать право места обычного проживания в качестве основной коллизионной привязки, обеспечивающей относительную устойчивость и непрерывность его правового статуса[14].

В совокупности анализ показывает, что ни одна из коллизионных привязок не способна универсально охватить все аспекты статуса ребенка, рожденного в результате посмертного применения ВРТ. В этих условиях методологически оправданным является иерархический и функциональный подход, при котором право места обычного проживания ребенка выступает в качестве основной привязки, тогда как личный закон умершего лица, право места проведения процедуры, право места рождения и право гражданства применяются вспомогательно – строго в пределах соответствующих коллизионных объемов и с учетом характера регулируемых последствий.

Судебная практика: признание статуса ребенка, рожденного постмортально, в разных правопорядках

А) Российская Федерация: социальные права как элемент статуса ребенка

Научный интерес представляет практика Конституционного Суда Российской Федерации, который в Постановлении № 6-П от 11 февраля 2025 г.[15] признал неконституционным отказ в предоставлении страховой пенсии по случаю потери кормильца детям, зачатым с применением ВРТ после смерти отца и рожденным по истечении 300 дней с момента его смерти.

Конституционный Суд подчеркнул, что формальный временной критерий не может служить основанием для исключения ребенка из системы социальной защиты, если он объективно находится в сопоставимом положении с иными детьми умершего лица. Таким образом, Конституционный Суд фактически:

• отделил допустимость репродуктивной технологии от статуса ребенка;
• признал социальные права элементом его личного статуса;
• указал на недопустимость правовой неопределенности, затрагивающей ребенка.

Б) США: эволюция подходов к определению статуса ребенка при постмортальной репродукции

В практике судов США статус детей, зачатых постмортально, чаще всего рассматривается в контексте наследственных и социальных прав.

В решении по делу Astrue v. Capato[16] от 21 мая 2012 года Верховный суд США связал право на социальные выплаты с возможностью наследования по закону штата, применимому к наследству умершего. В результате социальные права ребенка оказались поставлены в зависимость от наследственного статута умершего лица, что создает высокий риск фрагментации статуса.

В делах Woodward v. Commissioner of Social Security[17] и In re Estate of Kolacy[18] Верховный суд штата Массачусетс (от 2 января 2002 г. ) и штата Нью-Джерси (от 31 марта 2000 г.) допустили признание таких детей наследниками, учитывая волю умершего, генетическую связь и интересы стабильности наследственного оборота. В то же время в решении по делу Khabbaz v. Commissioner[19] от 9 августа 2007 года Верховный суд штата Нью-Гэмпшир выбрал формалистский подход, исключающий признание наследственных прав.

Американская практика до 2017 года демонстрирала отсутствие единой модели регулирования и наглядно иллюстрировала проблему «хромающего» статуса. В дальнейшем развитие американского права пошло по пути законодательной унификации. В частности, был принят Единообразный закон о происхождении детей (Uniform Parentage Act, 2017)[20], который предусматривает возможность признания родительства умершего лица в отношении ребенка, зачатого после его смерти, при условии наличия письменного согласия и соблюдения установленных сроков использования биологического материала. Данный подход направлен на снижение правовой неопределенности.

В) Канада: законодательное предотвращение «хромающего» статуса

Канадская провинция Британская Колумбия[21] пошла по пути прямого законодательного закрепления статуса детей, зачатых постмортально, как наследников при условии выполнения специальных процессуальных требований, направленных на обеспечение стабильности наследственного оборота (уведомление управляющего наследственной массой и соблюдение нормативно закрепленных сроков).

Данный подход позволяет:

• не отрицать статус ребенка;
• защитить интересы наследственного оборота;
• обеспечить высокую степень правовой определенности и устойчивости статуса.

Заключение

Классическим инструментом регулирования личного статуса в МЧП является личный закон соответствующего лица, традиционно определяемый через его гражданство. В контексте ПМР обращение к личному закону ребенка является методологически обоснованным, поскольку статус ребенка формируется как самостоятельный элемент правосубъектности. Использование закона гражданства ребенка обладает стабилизирующим потенциалом, однако нередко осложняется неопределенностью гражданства на момент рождения. В отличие от этого право места обычного проживания ребенка ориентировано на реальную социальную интеграцию и позволяет связать статус ребенка с тем правопорядком, в рамках которого формируются условия его воспитания и социальной защиты.

Даже при отсутствии у новорожденного длительной истории проживания центр его жизненных интересов, как правило, предопределен местом проживания второго родителя или семьи, в которой предполагается его воспитание. Это позволяет рассматривать право места обычного проживания ребенка как основную коллизионную привязку.

С учетом выявленных коллизионных рисков представляется целесообразным:

1. Закрепить законодательно статус ребенка, рожденного в результате ПМР, как самостоятельный коллизионный объем регулирования, не производный от согласия умершего лица.
2. Установить право места обычного проживания ребенка в качестве основной коллизионной привязки для:
   1. установления происхождения,
   1. определения личного статуса.
3. Предусмотреть функциональное распределение последствий статуса:
   1. наследственные права – по праву, применимому к наследству умершего, при условии признания статуса ребенка;
   1. социальные права – по праву места проживания ребенка.
4. Закрепить личный закон умершего лица в качестве вспомогательной привязки, применимой исключительно для оценки действительности согласия и допустимости репродуктивной практики.
5. Ввести процессуальные механизмы (например, уведомление нотариуса, ведущего наследственное дело) и установить сроки (например, сроки допустимости посмертного использования биологического материала, признания правового статуса ребенка и процедур уведомления участников наследственных правоотношений), обеспечивающие баланс интересов ребенка и стабильность гражданского оборота.

Таким образом, данный подход позволяет обеспечить непрерывность и устойчивость личного статуса ребенка, исключить возникновение «хромающего» правового статуса и гарантировать эффективную реализацию его прав независимо от трансграничного характера соответствующих правоотношений.

Библиографический список:

1. Абросимова Е. А., Сачек А. М. «Хромающий родительский статус» как следствие заключения трансграничных договоров суррогатного материнства // Российское право: образование, практика, наука. – 2022. –  № 1. – С. 17–22. – DOI: 10.34076/2410-2709-2022-1-17.
2. Алламярова Н. В., Санакоева Э. Г., Гараева А. С. Этико-правовые аспекты постмортальной репродукции // Проблемы стандартизации в здравоохранении. – 2018. – № 11–12. – С. 13–19. – DOI: 10.26347/1607-2502201811-12013-019.
3. Богуславский М. М. Международное частное право : учебник. – 7-е изд., перераб. и доп. – М. : Норма, 2018. – 672 с.
4. Борискин В. В. Определение коллизионного принципа «личный закон физического лица» в международном частном праве России // Право. – 2010. – № 2. – С. 190–193.
5. Дмитриева Г. К. Международное частное право: проблемы теории. – М. : Статут, 2016. – 368 с.
6. Лебедев С. Н. Международное частное право: учебник: в 2 т. Т. 1. – М. : МГИМО-Университет, 2011. – 704 с.
7. Лунц Л. А. Международное частное право. Общая часть. – М. : Юридическая литература, 1973. – 384 с.
8. Румянцева Н. С., Шепелева Д. В. Семейно-правовые аспекты применения вспомогательных репродуктивных технологий // Пробелы в российском законодательстве. – 2023. – № 1. – С. 91–97.
9. Тагаева С. Н., Аминова Ф. М. Проблемы применения правопорядка к осложнённым иностранным элементом отношениям, возникающим из вспомогательных репродуктивных технологий // Вестник Пермского университета. Юридические науки. – 2017. – № 36. – С. 192–202. – 10.17072/1995-4190-2017-36-192-202.

---

[1] Алламярова Н. В., Санакоева Э. Г., Гараева А. С. Этико-правовые аспекты постмортальной репродукции // Проблемы стандартизации в здравоохранении. – 2018. – № 11–12. – С. 14.

[2] Румянцева Н. С., Шепелева Д. В. Семейно-правовые аспекты применения вспомогательных репродуктивных технологий // Пробелы в российском законодательстве. – 2023. – № 1. – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/semeyno-pravovye-aspekty-primeneniya-vspomogatelnyh-reproduktivnyh-tehnologiy (дата обращения: 12.02.2026).

[3] Абросимова Е. А. «Хромающий родительский статус» как следствие заключения трансграничных договоров суррогатного материнства / Е. А. Абросимова, А. М. Сачек // Российское право: образование, практика, наука. – 2022. – № 1. – С. 18.

[4] Working Group on Parentage / Surrogacy: Report of the Fourth Meeting (7–11 April 2025), Hague Conference on Private International Law, Preliminary Document No. 1A. – P. 4 // URL: https://assets.hcch.net/docs/8d89dc05-3303-49c9-b929-35d62a368fed.pdf (дата обращения: 30.01.2026).

[5] Борискин В. В. Определение коллизионного принципа «личный закон физического лица» в международном частном праве России // Право и практика. – 2019. – № 2. – С. 191–192. – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/opredelenie-kollizionnogo-printsipa-lichnyy-zakon-fizicheskogo-litsa-v-mezhdunarodnom-chastnom-prave-rossii (дата обращения: 14.02.2026).

[6] Тагаева С. Н., Аминова Ф. М. Проблемы применения правопорядка к осложнённым «иностранным элементом» отношениям, возникающим из вспомогательных репродуктивных технологий // Вестник Пермского университета. Юридические науки. – 2017. – Вып. № 36. – С. 198.

[7] Там же. 195–196.

[8] Лунц Л. А. Международное частное право. Общая часть. – М. : Юридическая литература, 1973. – С. 139–140.

[9] Там же. С. 136.

[10] Богуславский М. М. Международное частное право : учебник.  М. : Норма, 2019. – С. 104–106.

[11] Дмитриева Г. К. Международное частное право : проблемы теории. – М. : Статут, 2016. –  С. 168.

[12] Тагаева С. Н., Аминова Ф. М. Проблемы применения правопорядка к осложнённым «иностранным элементом» отношениям, возникающим из вспомогательных репродуктивных технологий // Вестник Пермского университета. Юридические науки. – 2017. – Вып. № 36. – С. 196.

[13] Дмитриева Г. К. Международное частное право : проблемы теории. – М. : Статут, 2016. –  С. 168.

[14] Лебедев С. Н. Международное частное право : учебник : в 2 т. Т. 1. – М. : МГИМО-Университет, 2011. – С. 110.

[15] Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 11 февраля 2025 г. № 6-П [Электронный ресурс] // КонсультантПлюс: справ.-правовая система. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_498341/ (дата обращения: 17.01.2026).

[16] Astrue v. Capato, 566 U.S. 541 (2012) // Justia Supreme Court Center. – URL: https://supreme.justia.com/cases/federal/us/566/541/ (accessed: 25.01.2026).

[17] Woodward v. Commissioner of Social Security, 435 Mass. 536 (Mass. 2002). // Justia Supreme Court Center. – URL: https://law.justia.com/cases/massachusetts/supreme-court/volumes/435/435mass536.html (accessed: 15.02.2026).

[18] In re Estate of Kolacy, 332 N.J. Super. 593 (N.J. Super. Ct. Ch. Div. 2000) // vLex. – URL: https://case-law.vlex.com/vid/in-re-estate-of-892852497 (accessed: 15.01.2026).

[19] Khabbaz v. Commissioner, Social Security Administration, 155 N.H. 798, 930 A.2d 1180 (N.H. 2007) // Justia Supreme Court Center. – URL: https://law.justia.com/cases/new-hampshire/supreme-court/2007/khabb113.html (accessed: 16.01.2026).

[20] Uniform Parentage Act (2017), § 708 “Parental status of deceased individual.” National Conference of Commissioners on Uniform State Laws (NCCUSL). Promulgated 2017. Available at: https://cdn.factcheck.org/UploadedFiles/UPA-2017_Final-Act_2024jan25.pdf (accessed: 17.01.2026).

[21] Wills, Estates and Succession Act, S.B.C. 2009, c. 13, ss. 8–12 // BC Laws. – URL: https://www.bclaws.gov.bc.ca/civix/document/id/complete/statreg/09013_01 (accessed: 16.02.2026).

Информация об авторе:

Громова Мария Георгиевна – аспирант кафедры международного частного и гражданского права Московского государственного института международных отношений (университета) Министерства иностранных дел Российской Федерации (МГИМО МИД России), 119454, Россия, Москва, проспект Вернадского, 76

Informatiion about the author:

Gromova Maria Georgievna – Postgraduate Researcher, Department of Private International Law and Civil Law, MGIMO University, Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation, Prospekt Vernadskogo 76, Moscow, 119454, Russia

Иллюстрация подготовлена с использованием ИИ